Развод с драконом. Я стала хозяйкой запретного леса - Маргарита Фуаро Страница 14

Летиция подняла голову.

И посмотрела прямо на меня сквозь воду.

Её нежное лицо исказила улыбка.

Не человеческая.

— Она жива, — произнесла Летиция.

Рейнар резко обернулся.

А Летиция коснулась почерневшего ожерелья и прошептала:

— Значит, первая кровь не пропала зря.

Глава 8. Первая кровь

— Значит, первая кровь не пропала зря.

Слова Летиции повисли над водой, как яд над открытой раной.

Я смотрела в потемневшую чашу фонтана и чувствовала, как холод медленно поднимается от пальцев к локтям, от локтей — к плечам. Не тот холод, что бывает от ветра или сырости. Другой. Внутренний. Когда врач видит симптом, который не должен быть связан с остальными, но связан. И от этого вся картина болезни становится страшнее.

Летиция улыбалась сквозь воду.

Красивая. Нежная. Белая, как лилия на могиле.

Рейнар стоял рядом с ней, но, кажется, ничего не видел. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, лицо оставалось жёстким, только пальцы продолжали сжимать столешницу так, что в дереве расходились трещины.

— Кто жива? — спросил он.

Летиция медленно повернула к нему голову.

Изображение дрогнуло.

На мгновение мне показалось, что за её спиной поднялась тень — высокая, тонкая, с длинными руками. Но вода пошла рябью, и всё исчезло.

Фонтан снова стал просто фонтаном.

Серебристая вода тяжело плеснулась о край чаши.

В холле наступила тишина.

Потом Северин тихо выругался.

Очень коротко.

Очень ёмко.

Я посмотрела на него.

— “Первая кровь” — это что?

Он молчал.

Уже по одному этому молчанию стало понятно: ответ мне не понравится.

— Северин.

Он вздрогнул, будто я ударила его именем.

— Не называй меня так.

— Тогда отвечай быстрее, Север.

Его глаза сузились.

— Первая кровь — старый обряд. Древнее право входа. Чтобы чужая сила смогла найти дорогу в Глухолесье, ей нужна кровь того, кого лес уже коснулся.

Я медленно повернула голову в сторону лечебни.

— Тимош.

— Да.

— Его ранили не случайно.

Матвей, стоявший у стены, побледнел ещё сильнее. Казалось, за эту ночь он израсходовал все оттенки живого цвета.

— Но карета сломалась на дороге…

— Дороги не ломают колёса, — сказал Северин. — Люди ломают.

Я вспомнила удар. Крик. Мальчишку, сидящего в грязи. Кровь между пальцами. Ткань, которую лизнул корень и которая почернела за секунду.

Кровь у границы.

Кровь, которую лес почувствовал.

Кровь, по которой что-то нашло нас.

Внутри поднялась такая злость, что усталость отступила.

— Они использовали ребёнка как метку?

Северин не ответил.

И это снова было ответом.

Я пошла в лечебню.

Ноги подкашивались, ладони всё ещё горели после живой воды, перед глазами плавали тёмные пятна. Но злость держала лучше любого лекарства.

Тимош спал. Лицо оставалось бледным, но дыхание стало ровнее. Кучер сидел рядом, прижимая к груди кружку с водой, и смотрел на мальчика так, будто тот был единственным якорем в мире, который окончательно сошёл с ума.

— Отойдите, — сказала я.

Кучер вскочил.

— Госпожа?

— Мне нужно осмотреть рану ещё раз.

Матвей торопливо зажёг дополнительные свечи. Дом, будто поняв, что сейчас будет важно, открыл ставни над высоким узким окном. За ним, правда, всё равно были корни, но между ними пробился мягкий зелёный свет.

Я сняла повязку.

Швы держались. Крови почти не было. Кожа вокруг раны оставалась воспалённой, но чёрные прожилки ушли глубже. Или спрятались.

Я наклонилась ближе.

В ране что-то блеснуло.

Очень мелкое.

Не кровь. Не осколок дерева. Не камень.

Я взяла пинцет из шкафчика, подержала над огнём, остудила в кипячёной воде и осторожно раздвинула край раны.

Тимош застонал, но не проснулся.

— Держи свет, — сказала я.

Северин встал рядом, поднял свечу.

Пламя дрогнуло.

В глубине раны сидела тонкая чёрная заноза.

Не просто заноза — крошечный шип, гладкий, изогнутый, словно обломок когтя или иглы. Вокруг него ткани были темнее.

— Вот ты где, — прошептала я.

— Не трогай, — резко сказал Северин.

— Поздно.

Я подцепила шип пинцетом и вытащила.

Тимош вскрикнул.

Чёрная капля выступила из раны и тут же задымилась.

Шип в моих щипцах дёрнулся.

Живой.

Я едва не выронила его, но Северин успел подставить пустую металлическую чашу. Шип упал внутрь и заскреб по дну, будто маленькое насекомое.

Кучер сдавленно охнул.

Матвей сделал знак крыла.

— Семя гнили, — сказал Северин.

Голос у него стал совсем глухим.

— Нет, — поправила я. — Инородное тело. Очаг заражения. И, судя по всему, ещё и маяк.

Шип снова дёрнулся в чаше.

От него тянулась тонкая тёмная нить — не физическая, скорее тень. Она пыталась ползти обратно к ране Тимоша.

Я накрыла чашу ладонью.

Кулон на груди обжёг кожу.

Тень отпрянула.

— Ева, — предупреждающе сказал Северин.

— Что?

— Ты опять делаешь то, что может тебя убить.

— Я просто держу чашу.

— В твоём исполнении “просто” уже звучит как угроза.

Шип бился под моей ладонью. Я чувствовала его не кожей, а где-то глубже. Маленький комок чужой злобы. Не болезнь сама по себе — переносчик. Как заражённый клещ. Как грязная игла. Как всё то, что приносит заразу туда, где её раньше не было.

— Матвей, — сказала я. — У вас есть плотная банка? Стекло, металл, что угодно, что закрывается.

— Есть.

— Принесите. Это нужно сохранить.

Северин посмотрел на меня так, будто я предложила поселить змею в детской кровати.

— Уничтожить.

— Нет.

— Это семя гнили.

— Именно поэтому я хочу его изучить.

— Ты не понимаешь…

— Да, я не понимаю. И знаешь, что делают люди, когда не понимают болезнь? Изучают. А не бегают вокруг с факелами и молитвами.

Он подошёл ближе.

— Болезнь? Ева, это не простуда из твоего мира.

Я замерла.

Он тоже понял, что сказал лишнее.

Комната будто наклонилась.

Матвей остановился у двери. Кучер перестал дышать. Даже дом притих.

— Из моего мира? — повторила я тихо.

Северин закрыл глаза.

— Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

Он открыл глаза.

И в них впервые не было ни раздражения, ни уклончивости. Только усталость. Такая старая, что она делала его почти чужим самому себе.

— Дом сказал слишком много. Источник показал фреску. Твоё имя совпало с именем хранительницы. Ты лечишь то, что не лечится. Ты говоришь словами, которых нет в Веларии. И ты смотришь на всё