Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 62

величием этого собрания. Он вспомнил вступление галлов в Рим, изумление варваров при виде этих старцев, неподвижных на своих мраморных сиденьях и похожих на привидения в саванах – из-за сверкающих белизной тканей, оставляющих открытыми лишь серебристую бороду. Сенаторы опирались о жезл из слоновой кости с божественным величием, которое, казалось, светилось в их неподвижных очах, и только варвары, опьяненные кровью, могли дерзнуть покончить со столь почтенной старостью.

Их было более двухсот человек. Между ними оставались свободные места тех, кто не имел возможности присутствовать на собрании. На белых сиденьях раскидывались складки белых одеяний, точно снежная пелена, которая за пределами храма Согласия, на улице, уже покрывала обледеневшую землю[160]. Полукругом высились ряды колонн, поддерживающих купол, через отверстие в котором проникал сумеречный свет, как бы благоприятствовавший размышлению и спокойствию. Низкая ограда из каменных столбиков замыкала полукруг, по другую сторону которой помещались почтенные граждане, не облаченные в сенаторскую тогу. В центре перила ограждения пресекались квадратным пьедесталом, на котором возвышалась бронзовая волчица с двумя близнецами, припавшими к ее сосцам. У основания пьедестала были начертаны буквы, означающие верховную власть в Риме: S. P. Q. R.[161] Перед пьедесталом стоял треножник, поддерживающий курильницу, над углями которой клубилось голубое облако фимиама.

Трое послов уселись на мраморные сиденья возле изображения волчицы, перед тремя рядами неподвижных мужей, облаченных в белое.

Некоторые из сенаторов оперлись подбородком о руку, как бы желая лучше слышать.

Посланцы могли начать говорить: Сенат внимал им. И Актеон, побуждаемый умоляющими взглядами обоих своих сотоварищей, поднялся. Он поддался изумлению перед белыми старцами лишь ненадолго, а теперь уже не чувствовал того смущения, которое охватило его в первую минуту при виде величия собрания.

Актеон говорил медленно, как истинный грек, заботясь о том, чтобы не допустить ошибок, выражаясь на этом чужом грубом языке, и стараясь передать свои эмоции, которые должны были найти отклик в сердцах представителей Рима. Он описал безнадежное положение Сагунта и веру этого города в союзников Республики, ту слепую веру, которая побудила сагунтцев выступить из-за стен и победить врага при одном известии о появлении римского флота на горизонте. Когда грек покидал город, еще не закончились провизия для поддержания сил и средства для защиты. Но с тех пор прошло около двух месяцев. Сагунт погибнет, если не прибудут к нему на помощь. И какая ответственность падет на Рим, если он покинет покровительствуемый им город, который навлек на себя гнев Ганнибала исключительно тем, что вступил в союз с Римом?! Какое доверие станет питать большинство народов к дружбе Рима, зная печальный конец Сагунта?..

Грек умолк, и тягостное молчание, воцарившееся в Сенате, свидетельствовало о глубоком впечатлении, произведенном его словами.

Затем поднялся для произнесения речи Лентул, старый сенатор. Среди тишины его резкий старческий голос говорил о происхождении Сагунта, который, если и являлся греческим городом благодаря купцам Зазинто, открывшим в нем свою торговлю, то также был и италийским городом благодаря жителям Ардеи, которые в отдаленные времена отправлялись туда, чтобы основать колонию. Более того: Сагунт был другом Рима. Чтобы стать более преданным Риму, Сагунт обезглавил некоторых из своих сограждан, которые ратовали за дружбу с Карфагеном!.. Какова же дерзость этого мальчишки, сына Гамилькара, который, позабыв договор, заключенный Гасдрубалом Красивым с Римом, осмеливается поднять меч на город, дружественный римлянам! Если Рим отнесется равнодушно к этому проступку, дерзость Гамилькарова щенка возрастет, так как молодость не знает узды, когда видит, что успех венчает ее безрассудства. К тому же великий Город не может терпеть такую дерзость. За дверями Сенакулума находятся славные трофеи войн, которые свидетельствуют, что тот, кто поднимется против Рима, окажется повержен к его ногам. Следует быть неумолимыми к врагу и верными в отношении союзника.

И весь гнев мрачного, воинственного и сурового города говорил устами того старика, который занес сухую руку над головами своих товарищей, угрожая невидимому врагу. В слабом старце проснулся энергичный солдат древних войн против самнитов и Пирра. Его мускулы дрожали, а глаза пылали.

Оба товарища Актеона, которые не знали латинского языка, несмотря на это угадывали слова Лентула и чувствовали себя смущенными похвалами самоотверженности своего города. Их глаза затуманились слезами, их руки стиснули ткань темных плащей, в которые, как вестники печали, они были облачены, и, порывисто кинувшись ниц, выражая этим свою скорбь, они судорожно вздрагивали, крича сенаторам:

– Спасите нас! Спасите нас!

Отчаяние двух престарелых послов и полная достоинства поза грека, неподвижного и молчаливого, как бы являющегося олицетворением Сагунта, который ожидал выполнения обещаний, взволновал Сенат и толпу почтенных граждан, которая находилась за перилами. Все волновались, обмениваясь словами негодования. Под сводами звучал беспорядочный гул, эхо тысячи смешанных голосов. Хотели немедленно объявить войну Карфагену, созвать легионы, собрать флот, посадить на них военную экспедицию в порту Остии[162] и направиться туда, где лагерь Ганнибала.

Один из сенаторов восстановил тишину. Это был Фабий, один из известнейших патрициев Рима, потомок тех трехсот героев, носящих то же имя, которые умерли в один день, сражаясь за Рим на берегах Кремеры[163]. Рассудительность говорила его устами. Его советам всегда следовали, как самым благоразумным. Вот почему Сенат смолк, едва увидев его встающим и желающим сказать слово.

Сдержанно выразив сожаление по поводу положения союзного города, он сказал, что неизвестно, проявлял ли Карфаген враждебные действия против Сагунта, или же это сам Ганнибал своими собственными силами выступил против союзника Рима. Война в Иберии является слишком серьезным вопросом для Рима в настоящее время, когда он намерен начать борьбу с мятежником Деметрием Фаросским. Целесообразно было бы отправить посольство к Ганнибалу в его лагерь, и, если африканец откажется снять осаду, пусть послы едут в Карфаген, чтобы спросить у его представителей, отвечают ли они за действия полководца, и потребовать, чтобы последний был доставлен в Рим в наказание за свою дерзость.

Разрешение вопроса, казалось, понравилось Сенату. Сенаторы, которые до того проявляли негодование и воинственный пыл, теперь наклоняли головы в знак одобрения словам Фабия. Напоминание об иллирийском мятеже сделало благоразумными самых пылких. Они думали о враге, который восставал почти рядом с ними, по ту сторону Адриатики, и который мог вторгнуться со своим пиратским флотом в латинские владения. Эгоизм побудил их считать борьбу с пиратами важнее любых союзнических обязательств. Чтобы обмануть себя, скрыть собственную слабость, они преувеличивали значение посольства в лагерь Ганнибала, утверждая, что африканец, как только увидит появление послов Сената, сейчас же снимет осаду и будет просить прощения у Рима.

Актеон воспринял эту смену настроений в