Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 60

как мы непобедимы. Италия представляет собой сплоченную массу, а мы, римляне, – как передовые часовые. У нас есть на востоке Иллирия, а в той части, которая обращена в сторону Африки – остров Сицилия. На западе – остров Сардиния. При этом все земли, которыми владеет Карфаген, образуют длинную ленту в девятьсот миль, которая тянется вдоль значительной части морских берегов Африки и всего побережья Иберии, но лента эта настолько узка и населена такими различными народностями, что ее легко можно разорвать. Пусть Рим проиграет сто сражений, он всегда останется Римом. Карфагену же достаточно одного поражения, чтобы он распался как государство.

– Если бы все думали, как ты, Катон!..

– Если бы Сенат думал, как я, то не придавал бы значения презренному Деметрию Фаросскому, и уже несколько дней как римские легионы были бы в Сагунте. Возможно, там мы могли бы предотвратить серьезную опасность, потому что неизвестно, куда направится этот молодой африканец и на что он решится, если ему удастся беспрепятственно завоевать город, союзный Риму. Вот почему я, свободный гражданин, работаю учителем, как ты недавно видел. Этот мальчик – сын консула Публия Корнелия Сципиона, и в нем с новой силой расцветают все лучшие качества его семьи. Возможно, именно ему суждено отрезать путь Ганнибалу, разрушить этот наглый Карфаген, о который мы всегда спотыкаемся.

Они еще некоторое время побродили по Форуму, беседуя о нравах Рима, разбирая их и сравнивая с нравами Афин. Римлянину необходимо было еще повидаться с некоторыми патрициями, и он оставил грека.

Оказавшись предоставленным самому себе, Актеон почувствовал, что проголодался. До наступления часа, когда он должен был отправиться в Сенат, еще оставалось много времени. Утомившись глухим волнением Форума, он ушел оттуда и, обогнув склон Капитолия, направился на улицу более широкую, чем другие, с каменными зданиями, через открытые двери которых можно было заметить относительное благосостояние патрицианских семей.

Он вошел в булочную, кинув на пустой каменный прилавок ас. Из какого-то углубления вроде погреба раздался жалобный голос. Грек увидел в этой мрачной пещере жернов, размалывающий рожь, и раба, который с большими усилиями приводил в движение камень.

Раб вышел, полуголый, лоснящийся от пота, струившегося со лба, и, взяв деньги грека, дал ему круглый хлеб. Затем этот человек остался стоять, с любопытством глядя на Актеона.

– Пекарня твоя? – спросил грек.

– Я всего лишь раб, – грустно ответил человек. – Моему хозяину пришлось пойти на Форум, чтобы переговорить с торговцами пшеницей… Ты – грек, верно?

И прежде чем Актеон решил ответить, человек поспешно добавил с мрачной гордостью:

– Я не всегда был рабом. Я в рабстве совсем недавно, а когда я наслаждался свободой, моим горячим желанием было посетить твою страну. О, Афины! Город, в котором поэты – боги…

И он прочитал по-гречески несколько стихов Эсхила о Прометее, удивив Актеона чистотой своего произношения и экспрессией, которую сумел передать своими словами.

– Неужели в Риме ваши хозяева обучают вас поэзии? – сказал афинянин, смеясь.

– Я был поэтом до того, как стал рабом. Меня зовут Плавт.

И, оглядываясь по сторонам, как будто опасаясь быть застигнутым врасплох домочадцами своего хозяина, раб продолжал говорить, счастливый тем, что на несколько мгновений избавился от мучений жернова.

– Я писал комедии. Я пытался основать в Риме театр, а ведь у вас, греков, театр является почти храмом. Но римляне нечувствительны к поэзии. Они любят фарсы. Трагедия, которая заставляет вас плакать, их оставит равнодушными. Комедия Аристофана заставит их уснуть. Им нравятся только этрусские шуты, гротескные персонажи фарсов, которых они называют ателланами[156]. Нравятся маски с острыми зубами и деформированной головой, которые маршируют, изрыгая непристойности, во время триумфальных шествий. Римляне могли бы побить камнями героя ваших трагедий и ревут от восторга, когда во время триумфального шествия победоносного консула мимо проходят воины, одетые в козлиную шкуру и шлем с щетинистой гривой. Римляне смеются, видя, как солдаты мстят за свое унижение, оскорбляя победителя на его триумфальной колеснице. Я писал комедии для этого города и до сих пор пишу их в те моменты, когда мой хозяин перестает меня бить и заставлять крутить мельницу. Патриции, свободные граждане, не любят, когда их изображают на сцене. Здесь они разорвали бы на части Аристофана, который вытащил на театральные подмостки первых людей Афин. Мои герои – рабы, иностранцы и наемники, и они заставляли публику много смеяться. Я закончил новую комедию там, в этой пещере, – он указал за прилавок, – я высмеивал хвастовство воинов. Я сейчас прочитал бы ее вам, если бы не боялся, что с минуты на минуту придет мой хозяин.

– И как ты попал в такое плачевное положение после того, как повеселил свой народ?

– Я совершил глупость, основав в Риме первый театр, имитирующий греческий. Это был двор за дощатым забором на окраине города. Я занимал деньги, влезал в долги: публика смеялась, но мало что давала. Я разорился, и мудрые законы Рима обрекают того, кто не может заплатить, на то, чтобы быть рабом своего кредитора. Этот пекарь, который раньше смеялся над моими комедиями и с удовольствием дал мне взаймы несколько кошельков меди, теперь пришел в себя от былого восхищения и заставил меня крутить жернова, потому что я оказался дешевле осла. Каждая улыбка из прошлого отзывается ударом палки по моей спине. Это судьба поэтов. Даже вы, греки, благодарили великого Эсхила, который всегда был свободным человеком, кидая в него камни за его стихи.

Плавт замолчал и, меланхолично улыбнувшись, добавил:

– Я уповаю на будущее. Не навсегда же мне оставаться рабом! Может, я найду того, кто вернет мне свободу. Римляне, которые ведут войну и видят новые страны, возвращаются менее суровыми и с большей любовью к искусству. Я буду свободен, смогу основать новый театр, и тогда… тогда…

И в его взгляде светилась надежда, как будто он видел, что сбылись мечты, которыми он разгонял мрак своей пещеры, когда, задыхаясь, как зверь, двигал огромный каменный жернов.

В доме раздался шум, и, прежде чем его увидели сыновья его хозяина, Плавт побежал снова вращать жернов, а грек вышел из булочной, пораженный своей случайной встречей.

Что это за народ, который превратил должника в раба и сделал поэта тягловым животным?..

* * *

Грек съел свой хлеб, бродя по Форуму. Он ждал часа собрания Сената и, чтобы использовать свое время, поднялся на Палатинский холм, священное место, где была колыбель Рима. Здесь находилась пещера, в глубине которой, по преданию, волчица кормила грудью своих маленьких сыновей – Ромула и Рема. У входа в