Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 4

На минуту у грека возникла мысль направиться в город, но город был слишком далеко, дорога неизвестна, и чужеземец предпочел остаться здесь, проспав где-нибудь до восхода солнца. Он пошел по кривым улочкам, образовавшимся между хижинами, случайно построенными, точно свалившимися с неба со своими земляными стенами и крышами из соломы или камыша, с узкими оконцами и единственным входом, завешанным ковром или лоскутами ткани. В некоторых хижинах, внутри менее убогих, жили скромные торговцы гавани, которые доставляли съестные припасы кораблям и поставляли зерно, а также рабочие, которые помогали рабам переносить на гребные суда бочки воды. Но большинство домишек было занято трактирами, кабачками и лупанарами. Над дверями некоторых домов виднелись разрисованные охрой надписи на греческом, иберийском и латинском языках.

Грек услышал, что его окликают. Оказалось, это был тучный и плешивый человек, который, стоя у дверей своего жилища, жестикулировал.

– Привет тебе, сын Афин, – сказал он, желая польстить путешественнику именем знаменитейшего города Греции. – Войди сюда. Ты будешь среди своих, так как мои предки также происходили оттуда же. Погляди на вывеску моего трактира: «Храм Афины». Здесь ты найдешь лауронское[25] вино, которое столь же прекрасно, как и вино Аттики[26]. Если захочешь попробовать кельтиберское пиво, также и оно у меня имеется, а если пожелаешь, могу предложить тебе несколько бутылок вина из Самоса[27], которое так же неподражаемо, как и украшающая мой прилавок богиня Афина.

Грек ответил улыбкой и отрицательным жестом, а болтливый трактирщик уже успел проскользнуть в свое малое и грязное жилище, приподняв ковер, чтобы впустить группу моряков.

Пройдя несколько шагов, грек приостановился, привлеченный слабым свистом, который, казалось, призывал его из глубины хижины. Старуха, закутанная в черный плащ, подавала знаки у дверей. Внутри жилища, при свете глиняного светильника, висящего на цепочке, видно было несколько женщин, сидящих на камышовых циновках в позах покорных животных, с неподвижной улыбкой, от которой сверкали их зубы.

– Я тороплюсь, матушка, – сказал чужеземец, смеясь.

– Погоди, сын Зевса, – заговорила старуха по-эллински, коверкая этот язык твердостью произношения и свистом дыхания из-за беззубых десен. – Я сразу поняла, что ты грек. Все, рожденные в твоей стране, веселы и прекрасны: ты походишь на Аполлона, ищущего своих божественных сестер. Войди, здесь ты их встретишь…

Старуха, приблизившись к чужеземцу, взяла его за край хламиды и стала перечислять все прелести своих питомиц: иберьянок, балеарок[28] и африканок. Одни величественны и крупны, как Юноны, другие миниатюрны и грациозны, как куртизанки Александрии Египетской и Греции… Но, видя, что грек высвободился и продолжает свой путь, старуха, думая, что не сумела угодить его вкусу, возвысила голос и заговорила о молоденьких девушках, белокурых и с длинными волосами, прекрасных, как улыбающиеся дети, которые поспорят с красавицами Афин.

Грек покинул кривую улочку, но все еще продолжал слышать голос старухи, которая, казалось, цинично упивалась своими грязными речами! Он очутился на поле в начале дороги, идущей в город. Направо был холм, на котором возвышался храм, а под холмом виднелся дом несколько больший, чем другие. Это был трактир с дверями и окнами, ярко освещенными светильниками из красной глины.

Внутри виднелись сидящие на каменных скамьях путешественники всех стран. Там были римские воины со своими панцирями из бронзовых чешуек, короткими мечами, висевшими за плечом, и лежащими у их ног шлемами, с гребнями из красного конского волоса. Там же находились гребцы из Марсилио, полунагие с клинками, наполовину скрытыми в складках рубищ, опоясывающих их бедра. Кроме того зашли на огонек финикийские и карфагенские моряки в широких панталонах, высокой шапке в форме митры и в тяжелых серебряных серьгах. Были там и негры из Александрии, атлетически сложенные и с неповоротливыми движениями, показывающие при улыбке свои острые зубы, которые невольно наводили на мысль об ужасных картинах людоедства. Нашлось место для кельтиберов и иберийцев в темной одежде, с длинными спутанными волосами, недоверчиво поглядывающих по сторонам и чуть что инстинктивно тянущих руку к широкому ножу. Также в трактире сидели несколько краснокожих мужчин с длинными усами и жесткими гривами, связанными шнурком и спадающими на затылок. Наконец, там находились люди, перебрасываемые случайностями войны и капризами моря с одного конца света на другой, становящиеся в один день военными победителями, а на другой день – пленными рабами. Это были столь же моряки, сколько пираты, не знающие ни закона, ни родины, не ведающие другого страха, как только трепет перед начальником корабля, карающим плетьми и крестом. Эти люди веровали лишь в меч и в мускулы, а потому носили печать своего таинственного прошлого, полного ужасов, в заживших ранах, покрывавших их тела, в широких рубцах, которые бороздили их кожу, в отсеченных ушах, прикрытых грязными и спутанными волосами.

Одни из них ели, стоя вокруг прилавка, позади которого высились заткнутые пробками амфоры, украшенные рисунками в виде листьев. Другие, сидя на каменных скамьях вдоль стен, держали на коленях глиняные блюда. Большинство же развалились на полу на брюхе, точно дикие животные, делящие пищу, и тянулись своими волосатыми лапами к блюдам, треща челюстями.

Еще не распивалось вино и требовалось присутствие женщин. Изнуренные воздержанием долгих путешествий и нравственно измученные строгой дисциплиной кораблей, люди ели и пили с аппетитом людоедов.

Случайно собравшись в узком помещении, наполненном копотью светильников и паром кушанья, они чувствовали потребность в общении, так что каждый из них между едой вступал в беседу со своим соседом, не обращая внимания на различие языка, ведь в итоге все понимали друг друга, объясняясь более жестами, чем словами.

Один карфагенянин рассказывал греку о своем последнем путешествии на острова Великого моря[29], находящиеся далее, чем Столпы Геркулеса[30]. Долго плыли они по серому морю под сенью сплошных облаков, пока, наконец, не прибыли к крутым, известным лишь капитанам его страны, берегам, где находится олово[31].

Негр со смешной мимикой рассказывал двум кельтиберам об экскурсиях вдоль Красного моря к таинственным берегам, не обитаемым днем, но ночью покрытым движущимися огнями и населенным людьми, волосатыми и проворными, как обезьяны, чьи кожи, набитые соломой, доставлялись в храмы Египта для жертвоприношения богам.

Римские воины, более пожилые, рассказывали о своей великой победе на Эгатских островах, которая позволила завершить войну и очистила Сицилию от карфагенян. И в своей заносчивости победителей они не считались с присутствием униженных