Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес Страница 3

земельных границ и того, что мы мешаем им воспользоваться этим прекрасным портом. Я понимаю, почему наши горожане вооружаются, ищут повод для сражения и стремятся разрушать деревни турдетанов и сжигать хижины. Наконец, турдетаны – это люди не нашего племени. Кроме того, ведь война поставляет рабов, в которых обычно чувствуется недостаток. А без рабов что бы делали мы, люди… горожане?

– Я беднее тебя, сосед, – наконец ответил другой рыболов. – Изготовление лошадиных седел не приносит мне такого заработка, как тебе – башмачное ремесло. Но и при моей бедности я нахожу возможным содержать раба-турдетана, который мне весьма полезен. И я хочу войны, так как она повышает цену на мой труд.

– Война с соседями… Что ж, в добрый час! Молодежь на войне крепнет и ищет случая отличиться, государство приобретает этим значительность. А все сражающиеся, после того как побегают по полям и горам, покупают обувь и отдают в починку седла своих лошадей. Чего же лучше?! На этом-то и держится торговля. Но почему мы вынуждены более года превращать Форум в поле битвы и каждую улицу – в крепость? Разве приятно торговать в своей лавке, спрашивая с красивой горожанки цену за сандалии, сделанные из папируса по азиатской моде, или же продавая прекрасные греческие котурны[17], когда слышишь на площади звон оружия, крики и вопли умирающих? А приятно, проходя по порту, опасаться, как бы тебе не запустили в седалище какой-нибудь шальной дротик? И из-за чего? Что за причина жить как собака с котом на лоне этого Зазинто, столь спокойного и трудолюбивого в прежние времена?

– Из-за чего? Что за причина? Всему причиной гордость и богатство греков… – начал говорить спутник.

– Да, я это знаю. Отсюда ненависть между иберийцами и греками – из-за убеждения, что греки благодаря своим богатствам и образованию главенствуют и эксплуатируют иберийцев… Как будто в городе есть чистокровные иберийцы и чистокровные греки!.. Иберийцы – это те, которые живут по другую сторону этих гор, скрывающих от нас горизонт. Грек же – это тот, который, как мы видели, сошел с корабля и идет теперь вслед за нами. Но мы, мы – не более как сыны Зазинто, или Сагунта, как хотят именовать наш город. Мы являемся последствием тысячи столкновений земли с морем, и сам Юпитер затруднился бы сказать, кто были наши предки. С тех пор как на этих полях змея укусила нашего прародителя Зазинто и легендарный Геркулес воздвиг высокие стены Акрополя, кто может отличить людей, прибывших сюда, от тех, которые здесь жили? Сюда прибывали люди из Тира[18] на своих кораблях с красными парусами в поисках серебра, лежащего в недрах земли. Моряки Занта[19], бежавшие со своими семьями от тиранов своей родины. Жители Ардеи[20], население Италии, бывшее могущественным в те времена, когда еще не существовал Рим. Карфагеняне того времени, когда больше думали о торговле, чем о военных подвигах… И могу ли я знать, какие еще народы! Интересно послушать, когда обо всем этом рассказывают философы в портике храма Дианы, объясняя историю… Я сам разве знаю, грек ли я или ибериец?! Мой дед по отцовской линии был вольноотпущенником из Сицилии, он прибыл сюда с поручением от одной фабрики глиняной посуды и женился на кельтиберке. Мать моя была лузитанка[21], приехавшая сюда с экспедицией для продажи золотого порошка купцам Александрии Египетской. Я так же, как и другие, горжусь тем, что я сагунтец. Те, которые почитают в Сагунте иберийцев, верят в греческих богов. Греки же, не замечая, усваивают многие иберийские обычаи. Они считают себя чуждыми друг другу потому, что живут разобщенно в этом городе, но их праздники одинаковы и в ближайшие торжества в честь Минервы[22] ты увидишь вместе дочерей эллинских коммерсантов и детей тех граждан, которые обрабатывают землю, носят грубое сукно и отпускают бороды, чтобы больше походить на коренное население.

– Да, но греки захватили все в свои руки. Они хозяева всего, завладели жизнью города.

– Они более образованные, более отважные. В их личности есть нечто божественное, – произнес назидательно сапожник. – Обрати внимание на того, который позади нас. Одет он бедно; быть может, в его кошельке нет и двух оболов[23], чтобы поужинать; возможно, что он будет спать под открытым небом, и все же он кажется Зевсом, который, переодевшись, спустился с небес.

Оба ремесленника оглянулись на грека и затем продолжали свой путь. Они направились к хижинам, которые, окружая порт, оживляли его людской суетой.

– Есть другая причина вражды, которая разъединяет нас, – сказал седельщик. – Не только неприязнь между греками и иберийцами. Одни хотят, чтобы мы были друзьями Рима, а другие – Карфагена.

– Ни теми, ни другими, – наставительно сказал сапожник. – Жить спокойно и торговать, как в прежние времена, – вот что необходимо для нашего довольства. Греки Сагунта хотят, чтобы мы поддерживали дружбу с Римом, и это я ставлю им в упрек.

– Рим – победитель!

– Да, но он очень далеко, а карфагеняне – почти у наших ворот. Их войска из Нового Карфагена могут прийти сюда с многочисленными полками.

– Рим – наш союзник и наш покровитель. Его послы, которые завтра уезжают, положили конец нашим смутам, обезглавив тех граждан, которые нарушили покой нашего города.

– Да, но эти граждане были друзьями Карфагена и пользовались покровительством Гамилькара[24]. Ганнибал не так-то легко забудет друзей своего отца.

– Ба! Карфаген хочет мира и обширной торговли, чтобы обогатиться. После своего поражения в Сицилии он боится Рима.

– Боятся карфагенские сенаторы, но сын Гамилькара для этого слишком молод и, откровенно говоря, у меня вызывают большое опасение эти превращенные в полководцев мальчишки, которые не признают вина и любви, мечтая лишь о славе.

Грек не мог более расслышать беседу. Оба ремесленника скрылись между хижинами; звук голосов затерялся вдали.

Чужеземец оказался совершенно один среди незнакомого порта. Набережная оставалась безлюдной. На носах кораблей загорелось несколько фонарей, а вдали над водами залива поднималась луна, точно громадный диск медового цвета. Только на малой рыбачьей пристани чувствовалось некоторое оживление. Женщины, высоко подняв и сжимая между ног рубища, которые служили им туникой, стояли по колена в воде, полоща рыбу. Каждая труженица складывала этих рыб в корзину, которую ставила себе на голову, и отправлялась в путь, таща за собой своих ребятишек, толстопузых и совершенно голых.

С кораблей, неподвижных и безмолвных, сходили группы мужчин, направляющихся к публичным домам, расположенным у подножия храма Афродиты. Это были моряки, которые двинулись на поиски трактиров и лупанаров.

Греку