Покой нам только снится - Анастасия Рафаенко Страница 22

Ли Юань де­ла­ет шаг на­зад, и тень по­гло­ща­ет его, остав­ляя лишь сла­бый за­пах мо­ро­за и ста­ли, та­ю­щий в теп­лом ве­чер­нем воз­ду­хе.

Стою в по­лу­мра­ке га­ле­реи, гля­дя на лу­ну, под­ни­ма­ю­щу­ю­ся над кры­ша­ми Во­сточ­но­го Двор­ца, и поз­во­ляю се­бе од­ну-един­ствен­ную, ко­рот­кую, аб­со­лют­но непро­фес­си­о­наль­ную мысль: «Им­пе­рия поз­во­лить не мо­жет, а ты, князь?»

За­тем га­шу мысль, как га­сят све­чу, остав­лен­ную слиш­ком близ­ко к шел­ко­вым за­на­ве­сям. Впе­ре­ди – ночь, ко­то­рую пред­сто­ит пе­ре­жить. А «бе­лый ло­тос», чья мас­ка со­рва­на и чьи гни­лые кор­ни об­на­же­ны пе­ред всей сто­ли­цей, уже, ве­ро­ят­но, от­да­ет при­ка­зы, ко­то­рые не за­пи­сы­ва­ют­ся на бу­ма­ге и не скреп­ля­ют­ся пе­ча­тя­ми.

По­кой нам толь­ко снит­ся… но се­го­дня, ка­жет­ся, не по­спать и са­мо­му по­кою.

Глава IX. Союз разума и меча

Пе­ре­улок Яш­мо­вых Фо­на­рей – од­на из тех сто­лич­ных ар­те­рий, что днем ки­шат тор­гов­ца­ми, но­силь­щи­ка­ми и празд­ны­ми зе­ва­ка­ми, а по­сле за­ка­та пре­вра­ща­ют­ся в уз­кое, тес­ное уще­лье меж­ду глу­хи­ми сте­на­ми ку­пе­че­ских скла­дов, где един­ствен­ны­ми ис­точ­ни­ка­ми све­та оста­ют­ся туск­лые мас­ля­ные фо­на­ри, чей огонь ед­ва спо­со­бен осве­тить соб­ствен­ное стек­ло, не го­во­ря уже о мо­сто­вой, вы­ло­жен­ной се­ры­ми пли­та­ми реч­но­го кам­ня, кое-где по­рос­ши­ми мхом и осклиз­ши­ми от недав­не­го до­ждя.

Ка­ре­та по­ка­чи­ва­ет­ся на рес­со­рах, мяг­ко пру­жи­ня­щих на каж­дой неров­но­сти. По­за­ди – по­э­ти­че­ский ве­чер, со­рван­ная мас­ка «бе­ло­го ло­то­са», ше­пот при­двор­ных дам и фар­фо­ро­вое бе­шен­ство Су Ва­нь­эр, про­сту­пив­шее сквозь без­упреч­ную кро­тость, как ржав­чи­на про­сту­па­ет сквозь по­зо­ло­ту на им­пе­ра­тор­ских но­сил­ках. Впе­ре­ди – ночь, ко­то­рую, ес­ли ве­рить пре­ду­пре­жде­нию Ли Юа­ня, пред­сто­ит не столь­ко пе­ре­жить, сколь­ко вы­жить.

Внут­ри ка­ре­ты пах­нет ко­жей си­де­ний, ма­туш­ки­ны­ми ла­ван­до­вы­ми са­ше и тем осо­бым, су­хим за­па­хом ве­чер­ней пы­ли, ко­то­рый осе­да­ет на шел­ке ру­ка­вов по­сле каж­дой по­езд­ки по сто­лич­ным ули­цам. На­про­тив, на ска­мье, дрем­лет стар­шая гор­нич­ная Лянь, при­ва­лив­шись к бо­ко­вой стен­ке и уро­нив под­бо­ро­док на грудь; фо­на­рик за ок­ном мер­ца­ет по паль­цам, све­сив­шим­ся с ко­лен, и те­ни пля­шут по ее ли­цу рва­ны­ми штри­ха­ми – слов­но кисть кал­ли­гра­фа, по­ста­вив­ше­го кляк­су на чи­стом ли­сте.

Пе­ре­би­раю в па­мя­ти со­бы­тия ве­че­ра, сор­ти­руя ре­ак­ции го­стей с точ­но­стью бир­же­во­го ма­кле­ра, рас­кла­ды­ва­ю­ще­го ко­ти­ров­ки по сте­пе­ни зна­чи­мо­сти. Ми­нистр тор­гов­ли – за­ин­те­ре­со­ван, встре­во­жен, ве­ро­ят­нее все­го ини­ци­и­ру­ет про­вер­ку до кон­ца неде­ли. Же­на глав­но­го каз­на­чея – в ужа­се, блед­не­ла при упо­ми­на­нии пор­то­вых сбо­ров, что озна­ча­ет: се­мей­ство при­част­но к от­мы­ва­нию средств че­рез под­став­ные кон­то­ры. Цен­зор Лю – един­ствен­ный, кто от­кро­вен­но усмех­нул­ся, и усмеш­ка эта сто­ит боль­ше, чем де­сять пе­ти­ций, по­сколь­ку Лю нена­ви­дит клан Су с тех пор, как Ва­нь­эр пе­ре­хва­ти­ла кон­тракт на по­став­ку ту­шеч­ниц для его ве­дом­ства.

Мыс­ли об­ры­ва­ют­ся рез­ко, как на­тя­ну­тая до пре­де­ла шел­ко­вая нить.

Ка­ре­та дер­га­ет­ся, кре­нит­ся вле­во, ло­ша­ди всхра­пы­ва­ют – не от ис­пу­га, а от бо­ли, и в этом раз­ли­чии скры­ва­ет­ся вся раз­ни­ца меж­ду слу­чай­ным про­ис­ше­стви­ем и хлад­но­кров­ным на­па­де­ни­ем. Ис­пу­ган­ная ло­шадь ржет и ша­ра­ха­ет­ся. Ра­не­ная – хри­пит.

Дей­ствую рань­ше, чем успе­ваю осо­знать опас­ность. Те­ло, на­тре­ни­ро­ван­ное один­на­дца­тью го­да­ми жиз­ни в до­ме, где отец по но­чам тре­ни­ру­ет­ся с але­бар­дой, а ма­туш­ка хра­нит под по­душ­кой отрав­лен­ный кин­жал, сра­ба­ты­ва­ет быст­рее ра­зу­ма. Хва­таю Лянь за пле­чо и сдер­ги­ваю на пол ка­ре­ты – в тот са­мый мо­мент, ко­гда бо­ко­вая стен­ка с трес­ком рас­ка­лы­ва­ет­ся от уда­ра, и в щель меж­ду де­ре­вян­ны­ми па­не­ля­ми про­со­вы­ва­ет­ся лез­вие ко­рот­ко­го ме­ча, чья туск­лая по­верх­ность несет на се­бе ха­рак­тер­ный мас­ля­ный блеск – ору­жие сма­за­но ядом, а зна­чит, да­же ца­ра­пи­на мо­жет ока­зать­ся при­го­во­ром.

– Ти­хо, – шип­лю Лянь, за­жи­мая ей рот ла­до­нью, и ле­вой ру­кой на­щу­пы­ваю под си­де­ньем по­тай­ной ящик, о су­ще­ство­ва­нии ко­то­ро­го зна­ют толь­ко чле­ны се­мьи Чжао. Ма­туш­ка, при всей люб­ви к гросс­бу­хам и счет­ным па­лоч­кам, име­ет при­выч­ку осна­щать каж­дое се­мей­ное транс­порт­ное сред­ство тем на­бо­ром пред­ме­тов, ко­то­рый она на­зы­ва­ет «ава­рий­ным ин­ве­сти­ци­он­ным порт­фе­лем»: два ме­та­тель­ных но­жа из во­ро­не­ной ста­ли, мо­ток тон­кой про­во­ло­ки и фла­кон с по­рош­ком, от ко­то­ро­го у непод­го­тов­лен­но­го че­ло­ве­ка на чет­верть ча­са сле­зят­ся гла­за и за­кла­ды­ва­ет нос – непо­э­тич­но, но чрез­вы­чай­но эф­фек­тив­но.

Сна­ру­жи – гро­хот, звон ста­ли, ко­рот­кие, хрип­лые вскри­ки, в ко­то­рых нет ни сло­ва на по­нят­ном язы­ке, лишь утроб­ный рев лю­дей, при­вык­ших уби­вать мол­ча. Ку­чер – вер­ный Лао Чжу, трид­цать лет на служ­бе до­ма Чжао – ве­ро­ят­нее все­го уже мертв, су­дя по то­му, как ло­ша­ди, ли­шен­ные управ­ле­ния, дер­ну­лись в сто­ро­ну и за­мер­ли, упер­шись ог­лоб­ля­ми в сте­ну скла­да.

Счи­таю уда­ры серд­ца. Один. Два. Три. На чет­вер­том – двер­ца ка­ре­ты сле­та­ет с пе­тель, впус­кая по­ток ноч­но­го воз­ду­ха, пах­ну­ще­го мок­рым кам­нем, ло­ша­ди­ным по­том и же­ле­зом. На по­ро­ге – си­лу­эт. Ши­ро­ко­пле­чий, с обри­той на­го­ло го­ло­вой и по­вяз­кой че­рез ле­вый глаз. Одет в чер­ное, без опо­зна­ва­тель­ных зна­ков. В пра­вой ру­ке – ко­рот­кий кли­нок с изо­гну­тым лез­ви­ем, из тех, что по­пу­ляр­ны сре­ди на­ем­ни­ков из юж­ных пор­то­вых го­ро­дов. Про­вин­ция Фуц­зянь, к сло­ву, – ро­ди­на кла­на Су – сла­вит­ся имен­но эти­ми те­са­ка­ми. Ка­кое тро­га­тель­ное сов­па­де­ние!

Ру­ка с фла­ко­ном дей­ству­ет рань­ше, чем на­ем­ник успе­ва­ет сде­лать шаг внутрь. По­ро­шок – бе­ле­сое об­лач­ко, неве­со­мое и по­чти неви­ди­мое в по­лу­мра­ке – ле­тит пря­мо в един­ствен­ный зря­чий глаз убий­цы. Муж­чи­на от­ша­ты­ва­ет­ся, ин­стинк­тив­но при­кры­вая ли­цо, и это­го мгно­ве­ния хва­та­ет, что­бы пнуть его но­гой в ко­ле­но – не гра­ци­оз­но, не кра­си­во, безо вся­кой ми­сти­че­ской тех­ни­ки древ­них во­и­нов, а про­сто и гру­бо, как учил отец, объ­яс­няя, что в на­сто­я­щем бою по­беж­да­ет не тот, кто кра­си­вее ма­шет ме­чом, а тот, кто пер­вым вы­бьет про­тив­ни­ку опо­ру.

На­ем­ник па­да­ет на од­но ко­ле­но, и в тот же миг – звук, ко­то­рый слож­но спу­тать с чем-ли­бо: су­хой, ко­рот­кий свист рас­се­ка­е­мо­го воз­ду­ха, за ко­то­рым сле­ду­ет влаж­ный хруст лез­вия, вхо­дя­ще­го в плоть. Те­ло убий­цы об­мя­ка­ет, за­ва­ли­ва­ет­ся на­бок, и из-за его спи­ны про­сту­па­ет фи­гу­ра, от од­но­го ви­да ко­то­рой по по­зво­ноч­ни­ку про­бе­га­ет вол­на – не стра­ха, нет, че­го-то ино­го, бо­лее слож­но­го, бо­лее опас­но­го.

Ли Юань сто­ит в про­еме раз­би­той двер­цы, и на фоне туск­ло­го фо­нар­но­го све­та зо­ло­тые ни­ти на чер­ном шел­ке его ха­ла­та туск­ло мер­ца­ют, слов­но про­жил­ки дра­го­цен­ной ру­ды в тем­ной по­ро­де. В пра­вой ру­ке – тон­кий пря­мой меч, чье лез­вие бле­стит влаж­ным, баг­ро­вым блес­ком, а на ли­це за­сты­ло вы­ра­же­ние аб­со­лют­но­го, ле­дя­но­го спо­кой­ствия, не име­ю­ще­го ни­че­го об­ще­го с храб­ро­стью и все – с про­фес­си­о­на­лиз­мом.

– Трое, – про­из­но­сит Ли Юань, не по­вы­шая го­ло­са, слов­но до­кла­ды­ва­ет о ко­ли­че­стве блюд на ужине, а не о чис­ле уни­что­жен­ных на­ем­ни­ков. – Двое сна­ру­жи, этот – тре­тий. Ку­чер жив, но ра­нен. Ло­ша­дям пе­ре­ре­за­ли по­во­дья. Ра­бо­та гру­бая, про­вин­ци­аль­ная, без изыс­ков.

– Про­вин­ция Фуц­зянь, –