Покой нам только снится - Анастасия Рафаенко Страница 20

Пер­вые три сти­хо­тво­ре­ния – без­обид­ные, хо­тя и скуч­ные до зуб­ной бо­ли, оды стой­ко­сти бам­бу­ка под зим­ним сне­гом. Чет­вер­тое, про­чи­тан­ное да­мой сред­них лет с ли­цом, на­по­ми­на­ю­щим недо­воль­ную лу­ну, уже со­дер­жит про­зрач­ные на­ме­ки на «юную де­ву, по­те­ряв­шую до­ро­гу к сча­стью, но об­рет­шую по­кой в сми­ре­нии». Не­сколь­ко пар глаз украд­кой ско­си­лись в мою сто­ро­ну. Не­воз­му­ти­мо об­ма­хи­ва­юсь ве­е­ром, изоб­ра­жая на ли­це вы­ра­же­ние веж­ли­во­го ин­те­ре­са – мас­ку, от­ра­бо­тан­ную за один­на­дцать лет служ­бы при дво­ре, где лю­бая эмо­ция, кро­ме ску­ки и пре­зре­ния, рас­це­ни­ва­ет­ся как про­яв­ле­ние сла­бо­сти.

Пя­тое сти­хо­тво­ре­ние де­кла­ми­ру­ет са­ма Су Ва­нь­эр, и вот здесь на­чи­на­ет­ся то, ра­ди че­го, соб­ствен­но, весь ве­чер и за­те­вал­ся.

Ва­нь­эр под­ни­ма­ет­ся на по­мост, и ее дви­же­ния – мяг­кие, плав­ные, слов­но пе­ре­те­ка­ю­щие из од­но­го же­ста в дру­гой – от­то­че­ны до сте­пе­ни, при ко­то­рой непри­нуж­ден­ность ста­но­вит­ся неот­ли­чи­мой от те­ат­раль­но­сти. Га­зо­вые ру­ка­ва пла­тья стру­ят­ся, ло­вя по­след­ний за­кат­ный свет и оку­ты­вая фи­гу­ру мер­ца­ю­щим орео­лом, как бы слу­чай­но пре­вра­щая прин­цес­су в бо­же­ствен­ное ви­де­ние. Про­фес­си­о­на­лизм, нель­зя от­ка­зать: каж­дый жест – спек­такль, каж­дый вздох – ре­пли­ка, каж­дая непро­ли­тая сле­за – ору­жие мас­со­во­го по­ра­же­ния, бью­щее точ­но в са­мые сен­ти­мен­таль­ные цен­тры ауди­то­рии.

– По­свя­щаю этот скром­ный стих, – го­лос Ва­нь­эр дро­жит ров­но на­столь­ко, что­бы со­здать впе­чат­ле­ние с тру­дом сдер­жи­ва­е­мо­го вол­не­ния, – той, чья судь­ба тре­во­жит мои сны и чей об­раз сто­ит пе­ред гла­за­ми, ко­гда ти­ши­на но­чи за­пол­ня­ет по­кои Во­сточ­но­го Двор­ца.

Па­у­за, рас­счи­тан­ная на три уда­ра серд­ца. Де­сят­ки го­лов по­во­ра­чи­ва­ют­ся ко мне, за­тем об­рат­но к Ва­нь­эр. Ти­ши­на зве­нит, как ту­го на­тя­ну­тая стру­на.

– Слом­лен­ная ветвь мэй­хуа скло­ни­лась к зем­ле –

не ве­тер ви­ной, а кор­ней сла­бый рост.

Но та, что цве­тет на вер­шине хол­ма,

шлет дождь ле­пест­ков, уте­шая мо­роз.

О, пусть же сест­ра, по­те­ряв­шая сад,

най­дет се­бе тень у чу­жо­го крыль­ца.

Ве­ли­ко­душ­на вес­на – при­ни­ма­ет на­зад

да­же увяд­шие, блек­лые серд­ца.

Сти­хо­тво­ре­ние па­да­ет в па­ви­льон, как отрав­лен­ный дро­тик, за­вер­ну­тый в ро­зо­вый шелк. На по­верх­но­сти – со­чув­ствие, за­бо­та, кро­тость. Под ней – яд чи­стей­шей про­бы. «Слом­лен­ная ветвь», «сла­бые кор­ни», «увяд­шее серд­це» – каж­дый об­раз вы­стро­ен так, что­бы на­ри­со­вать кар­ти­ну жал­кой, слом­лен­ной жен­щи­ны, нуж­да­ю­щей­ся в ми­ло­сер­дии по­бе­ди­тель­ни­цы. «Та, что цве­тет на вер­шине» – ра­зу­ме­ет­ся, са­ма Ва­нь­эр. «Чу­жое крыль­цо» – на­по­ми­на­ние о пред­ло­же­нии стать на­лож­ни­цей.

При­двор­ные да­мы оха­ют, при­жи­мая ру­ка­ва к гу­бам. Не­ко­то­рые дей­стви­тель­но вы­ти­ра­ют угол­ки глаз – не от со­стра­да­ния ко мне, а от вос­хи­ще­ния ма­стер­ством, с ко­то­рым Ва­нь­эр вон­за­ет нож в спи­ну, од­но­вре­мен­но улы­ба­ясь и про­тя­ги­вая ру­ку по­мо­щи.

Ва­нь­эр обо­ра­чи­ва­ет­ся ко мне, и в ее огром­ных, влаж­ных гла­зах чи­та­ет­ся тор­же­ство, тща­тель­но за­мас­ки­ро­ван­ное под за­бо­ту.

– Се­ст­ра Чжао, – про­из­но­сит с лас­ко­вой, убий­ствен­ной неж­но­стью, – быть мо­жет, вы по­же­ла­е­те от­ве­тить? Ваш та­лант... то есть, ва­ше му­же­ство за­слу­жи­ва­ет то­го, что­бы быть услы­шан­ным.

Ло­вуш­ка за­хло­пы­ва­ет­ся. Ес­ли про­мол­чу – весь свет ре­шит, что «бед­ная Юнь­си» раз­дав­ле­на, по­дав­ле­на, уни­что­же­на. Ес­ли от­ве­чу сти­ха­ми о сво­ей «стой­ко­сти» – под­твер­жу нар­ра­тив Ва­нь­эр о том, что нуж­да­юсь в уте­ше­нии. Ес­ли разо­злюсь – про­де­мон­стри­рую, что «бе­лый ло­тос» по­па­ла в боль­ное ме­сто.

Мед­лен­но скла­ды­ваю ве­ер, ощу­щая про­хлад­ную глад­кость сло­но­вой ко­сти под паль­ца­ми. Под­ни­ма­юсь, рас­прав­ляя склад­ки ха­ла­та – шелк «Не­бес­ной Ла­зу­ри» мер­ца­ет в све­те мас­ля­ных ламп, и на мгно­ве­ние ка­жет­ся, что это не ткань, а ноч­ное небо, обер­нув­ше­е­ся во­круг те­ла.

– Прин­цес­са Су ока­зы­ва­ет мне честь, – про­из­но­шу, и го­лос зву­чит без­мя­теж­но, без еди­ной тре­щин­ки, слов­но по­ли­ро­ван­ный неф­рит. – Увы, мой ни­чтож­ный по­э­ти­че­ский дар блед­не­ет пе­ред ве­ли­ко­ле­пи­ем ва­ше­го сти­ха. Од­на­ко поз­воль­те мне, неве­же­ствен­ной до­че­ри тор­гов­ки, от­ве­тить не сти­ха­ми, а про­зой. Ведь про­за, как го­во­рил ве­ли­кий муд­рец Сы­ма Цянь, бли­же к ис­тине, чем по­э­зия, ибо по­э­зия укра­ша­ет, а про­за – об­на­жа­ет.

Де­лаю три ша­га к цен­тру по­мо­ста, и тол­па рас­сту­па­ет­ся пе­ре­до мной, слов­но вол­ны пе­ред но­сом ко­раб­ля. Ока­зы­ва­юсь на рас­сто­я­нии вы­тя­ну­той ру­ки от Ва­нь­эр, и ви­жу, как в глу­бине ее без­упреч­но крот­ких глаз мель­ка­ет тень на­сто­ро­жен­но­сти – быст­рая, как ры­ба под по­верх­но­стью пру­да.

– Прин­цес­са срав­ни­ва­ет ме­ня со слом­лен­ной вет­вью мэй­хуа, – про­дол­жаю, и го­лос, хо­тя и оста­ет­ся ти­хим, раз­но­сит­ся по па­ви­льо­ну с пу­га­ю­щей от­чет­ли­во­стью, ибо ти­ши­на ста­ла аб­со­лют­ной. – Образ по­э­тич­ный, но, бо­юсь, неточ­ный. Слом­лен­ная ветвь не при­но­сит пло­дов. Меж­ду тем, поз­воль­те за­ме­тить, что за по­след­ний ме­сяц моя «слом­лен­ная ветвь» успе­ла за­клю­чить две­на­дцать тор­го­вых кон­трак­тов, ску­пить дол­го­вые обя­за­тель­ства трех про­вин­ци­аль­ных каз­на­чейств и обес­пе­чить ра­бо­чи­ми ме­ста­ми че­ты­ре­ста че­ло­век. Пра­во, ес­ли это увя­да­ние – мне бы хо­те­лось увя­дать по­ча­ще.

Лег­кий, быст­рый сме­шок про­бе­га­ет по ря­дам. Ва­нь­эр чуть блед­не­ет, но мас­ка дер­жит­ся – про­фес­си­о­наль­ная при­выч­ка, вби­тая го­да­ми тре­ни­ро­вок.

– Впро­чем, – де­лаю па­у­зу и рас­кры­ваю ве­ер, об­ма­хи­ва­ясь с на­ро­чи­той мед­ли­тель­но­стью, – сти­хо­тво­ре­ние прин­цес­сы Су на­ве­ло ме­ня на раз­мыш­ле­ния – о кор­нях. Прин­цес­са упо­ми­на­ет «сла­бые кор­ни» как при­чи­ну па­де­ния. Ка­кой глу­бо­кий, ка­кой прон­зи­тель­ный об­раз. Кор­ни – это ведь не про­сто опо­ра, это ис­точ­ник пи­та­ния. Де­ре­во, чьи кор­ни здо­ро­вы и глу­бо­ки, вы­сто­ит в лю­бую бу­рю. А де­ре­во, чьи кор­ни... ну, ска­жем, под­гни­ли, чьи кор­ни тай­но подъ­еда­ют чер­ви... та­кое де­ре­во мо­жет цве­сти на вер­шине хол­ма сколь­ко угод­но, но пер­вый же по­рыв вет­ра об­на­жит гниль.

По­во­ра­чи­ва­юсь к за­лу, ад­ре­суя сле­ду­ю­щие сло­ва уже не Ва­нь­эр, а всем при­сут­ству­ю­щим – ми­ни­страм, чи­нов­ни­кам, куп­цам, их же­нам и на­лож­ни­цам, всей этой пест­рой, жад­ной до спле­тен тол­пе, ко­то­рая при­шла сю­да за кро­вью и по­лу­чит ее, но не ту и не чью ожи­да­ла.

– Кор­ни, по­чтен­ные го­сти, – го­лос мой зву­чит за­дум­чи­во, по­чти меч­та­тель­но, слов­но рас­суж­даю вслух о фи­ло­соф­ских ка­те­го­ри­ях, а не под­во­жу фу­гас под ре­пу­та­цию крон­прин­цес­сы. – Поз­воль­те мне, как до­че­ри «пре­зрен­ной тор­гов­ки», по­де­лить­ся на­блю­де­ни­ем из ми­ра ком­мер­ции. Ко­гда мы оце­ни­ва­ем де­ре­во для по­куп­ки – будь то ту­тов­ник для шел­ко­вич­ных чер­вей или сли­ва для ва­ре­нья – пер­вым де­лом про­ве­ря­ем кор­ни. Здо­ро­вы ли они? Не по­ра­же­ны ли гриб­ком? Не тя­нут ли из чу­жой зем­ли то, что им не при­над­ле­жит?

Ве­ер скла­ды­ва­ет­ся с лег­ким, су­хим щелч­ком.

– Лю­бо­пыт­но, что в про­вин­ции Фуц­зянь – той са­мой, от­ку­да, ес­ли мне не из­ме­ня­ет па­мять, про­ис­хо­дит слав­ный род Су, – су­ще­ству­ет дав­няя тра­ди­ция пор­то­вых сбо­ров. Куп­цы, вво­зя­щие то­вар че­рез порт Цю­ань­чжоу, обя­за­ны пла­тить та­мо­жен­ный на­лог. Сред­ства по­сту­па­ют в каз­ну, из каз­ны – на со­дер­жа­ние фло­та, из фло­та – на за­щи­ту тор­го­вых пу­тей. Пре­крас­ная, ло­гич­ная, без­упреч­ная си­сте­ма. Кор­ни, пи­та­ю­щие де­ре­во.

Па­у­за. Об­во­жу взгля­дом зал и оста­нав­ли­ва­юсь на ли­це ми­ни­стра тор­гов­ли – по­жи­лом, ис­пещ­рен­ном мор­щи­на­ми, как ста­рая