Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин Страница 51

Вечности оставляйте. А вот черта лысого! Всем на заповеди наплевать, супротивника побольнее кусить хочется. А ради чего? Ну считаешь ты, что прав, так доказывай, доказывай свою правоту — книжки пиши такие, чтобы у людей дыхание захватывало. Но — не могут! И я, честно признаюсь, тоже не могу. Ты думаешь, я, когда свои авторские экземпляры листал, не видел, что все там серо и обыденно? Видел, Владимир Алексеевич, все я видел, но ведь хотелось! Уважения хотелось, авторитета... Тебе хорошо, ты исподнего не видел, знал кое-что, конечно, но к самым тайнам тебя не подпускали. А я доверенным был!

Спирин безнадежно махнул рукой и замолк.

Лютиков тоже молчал, подавленный неожиданным откровением собрата по перу. С этой стороны он Спирина видел впервые.

— Смотри сам, — неожиданно сказал Спирин. — Мне что? Отказался ты в членах ходить, значит, отказался. Только ведь в групповщинке и положительное есть. Тусовка за своего всегда заступится, любому чужаку пасть порвет. Неделя у тебя сроку есть, до учредительного собрания. Знаешь, как литературное движение будет называться?«Поэты — за Армагеддон!» Это не я придумал, это свыше наказали.

Ты просто не въезжаешь. После объединительного съезда за тебя не так еще возьмутся. Это все цветики, Володя, ягодки будут впереди. Думаешь, тебе кто-нибудь позволит в кустах отсиживаться, когда народ на Инферно пойдет? Тебя раньше затопчут! Был тут один, статеечки пописывает, рожа пастуха, а речь интеллигента. Все допытывался, как ты к Союзу относишься, то, се... А я ведь вижу, что крови жаждет мужик. И фамилия у него соответствующая — Искариотский...

— Так это он и есть, — тоскливо усмехнулся Лютиков.

— Да ну? — брови собрата по перу полезли на лоб. — Вот это я понимаю — нарвался! От души... Слушай, между нами, это не твое? — Иван Спирин наморщил лоб и секундно задумался:

Целуя крест, Иуда сладко пел:

Христос распят, но живо его дело.

А кошелек за пазухой вспотел,

И сребреники тайно грели тело,

Рыжебородый — гнусная примета!

Его бы, не учителя, — на крест!

Все проверял, на месте ли монеты.

И опасался — как бы не воскрес...{29}

Твое, Владимир Алексеевич?

Лютиков, помедлив, кивнул.

— Тогда понятно, чем ты его так зацепил. Эго, я тебе скажу, — нажить врага! Это, мой дорогой, такой враг, что выше крыши! Он ведь не успокоится, пока тебя не закопает!

— Откуда ему это известно? — запечалился Лютиков. —  Я ведь эти строчки никому не показывал, даже в редакции не отравлял!

Спирин покровительственно засмеялся.

— Да ты, братец, и впрямь ничего не понимаешь? А откуда в свое время Иосиф Виссарионович знал, что у Осипа Мандельштама в столе стихотворение про кремлевского горца лежит? Тот тоже — ни слухом, ни духом, а опомниться не успел, как в Воронеж сослан был, а оттуда еще дальше — на самый крайний Восток. Так то, хоть и великий, но вождь земной был, а туг — Бог! Понимать надо!

Он покровительственно похлопал Лютикова по плечу.

— Подумай, Володя, время еще есть.

— Ч-черт! — сказал Лютиков. — Ты меня так обхаживаешь, словно это не союз, а адвокатура.

Глава двадцать вторая

Бежать надо было, бежать!

Только вот куда?

— Лютик, ты псих, — сказала Муза Нинель и для наглядности даже покрутила пальцем у виска. — То ты от помощи Кердьегора отказываешься, хотя этот Бес тебе только хорошего хотел, а теперь сам собираешься кинуться куда глаза глядят. Чего ты всполошился? Вступай в этот самый Союз и пиши свои стихи, как раньше их писал. Твой знакомый ведь прав — тусовка своего на растерзание не отдает, если что, они его сами растерзают, и клочков не останется!

Нет, с Музой Нинель соскучиться было невозможно. Недели не прошло, как она своего подопечного и возлюбленного от опрометчивых шагов предостерегала. И вот — нате вам! Сама теперь уговаривает к Спирину на поклон идти. Где логика?

Муза Нинель усмехнулась.

— Ты же не Голдберг с Аренштадтом, это они где угодно неплохо устроятся и устроились уже. А ты ведь у меня тихоня, слова в свою защиту не скажешь. Значит, надо чтобы тебя защищали. Этот твой Спирин все правильно говорит, он небесную жизнь понял, когда только ты ее поймешь...

Лютиков и сам себя по понимал. Все было почти как при жизни. Только при жизни Лютиков в Союз писателей рвался, а здесь вся душа его восставала, как организм у пьяницы, пытающеюся утром опохмелиться.

Вы ушли, как говорится,

в мир иной

Пустота. Летите,

        в звезды

             врезываясь..{30}

Романтик вы, Владимир Владимирович!

Вот тут-то душа Владимира Алексеевича Лютикова обмерла и захолодела. Наглость, конечно, но идея-то была великолепная! Дурак бы не догадался, какая идея неожиданно пришла в голову Лютикову, а автор читателя за дурака не держит, автор к читателю относится с уважением и пиететом, поэтому и понимает, что тому уже все ясно. Все в порядке, не детектив же писался, чтобы до последних строк читателя в недоумении и растерянности держать. Да и какие ныне детективы пошли — порой все уже знаешь и понимаешь с самой первой страницы, но читаешь, особенно когда в поезде или в электричке едешь и пытаешься время скоротать. А тут ведь роман о загробной жизни, он ведь сам по себе интересен — каждому хочется узнать, что его ждет за последней чертой. И главное — каждый себе по-своему представлял, но тем не менее обязательно с долей какой-то романтики. Вот и Лютиков себе это так представлял, а оказалось, что в Раю сдохнуть можно было со скуки и тоски, а интриги здесь завязывались такие — хоть святых выноси!

Уже и архангелы с ним беседовали отечески. Лютиков их слушал внимательно, как же не слушать того, у кого на боку двухметровый меч болтается! Огненный, между прочим. Как у рыцарей джедаев из американской киносказки «Звездные войны». Только в звездных войнах джедаи их то и дело доставали, чтобы с врагами помахаться, а у архангелов они спокойно и солидно в ножнах лежали, ждали своею часа, который рано или поздно должен был прийти.

Они были мирные люди,