Стать хищной птицей - Кира Брайан Страница 46

рядом были близкие люди, на которых ты можешь, без сомнения, опереться, то с новоприобретенной озлобленностью справляться он не умел. Она появлялась в самые непредсказуемые моменты и накрывала с головой. В такие моменты он чувствовал себя диким зверем, что сейчас заперт в клетке. Стоило ему прикоснуться к повязке, как он тут же видел и чувствовал все то, что с ним сделали, словно этот день еще не прошел и больше никогда не закончится.

Порой его посещали мысли, что лучше бы он тогда умер и ему не пришлось бы мучиться всю оставшуюся жизнь с воспоминаниями о том ноже, что безжалостно резал его плоть. Все его тело покрыто воспоминаниями о том дне. Когда он сидел на том стуле в доме, перевернутом кверху дном, то чувствовал себя героем. Только у каждого героического поступка есть завеса, за которой герой вздрагивает от любого шороха, а по ночам умирает, в сотый раз переживая день, когда за ним не пришли.

Обуздать ярость ему помогали тренировки. После того как Скворец лишился глаза, ему приходилось заново учиться стрелять. То, что из-за этих людей он потерял единственное свое умение, подливало масла в огонь. И когда у него не получалось добиться хотя бы минимального успеха, Скворец буквально сходил с ума. Мысли о том, что без Филина он не сможет осилить все, чему тот учил его, настигали его ночью, днем и ходили по пятам чуть ли не каждую секунду его бесполезного существования. Попадать в цель он научился, только вот стабильность, которой обучал его Филин, исчезла без остатка, и теперь Скворцу предстояло заново пройти в одиночку тот путь, что он шел два года под чутким руководством Филина. Никакое утешение от Соловушки и Дрозда не спасало его от этой кипучей ядовитой ямы, в которой он увязал все сильнее с каждым днем. Соловушка и Дрозд поддерживали его, но не там, где нужно. Они не знали ничего о том, что Скворец переживает не из-за приобретенной инвалидности, а из-за беспомощности и невозможности тренироваться двадцать четыре часа в сутки. Ему выпадали жалкие минуты, пока их не было в их импровизированном доме, но это было так мало, чтобы хоть немного приблизиться к былым навыкам.

– Я пойду в дом Филина. – Соловушка мягко положила руку на плечо Скворцу. – Пройдусь по комнатам. Быть может, осталось еще что-то первой необходимости. Не скучай. – Она склонилась и поцеловала его в макушку каштановых волос.

– Я с тобой.

– А если тебя увидят? – Соловушка поджала тонкие губы и слегка улыбнулась. – Мне всегда казалось, ты, наоборот, хочешь подольше побыть один. Пока нас с Дроздом здесь нет.

– Тебе показалось. Я хочу пойти с тобой. Плевать, если увидят. – Скворец поднялся с бетонного пола и направился в сторону выхода.

– Как знаешь. – Она пожала плечами и надела на голову кепку, что забрала из дома Филина в последний раз.

За бетонными стенами стояла двадцатиградусная жара, но, чтобы не светить отсутствующим глазом, Скворцу все равно пришлось надеть кофту с капюшоном и натянуть его до упора, словно он черепаха. До лесополосы, что отделяла дом Филина от города, было идти двадцать минут. А уже потом, когда людей на улицах станет поменьше, можно будет снять капюшон. Скворец надеялся, что однажды он перестанет чувствовать повязку, эту инородную тряпку на своем лице. Что однажды он перестанет чувствовать неполноценность и желание смотреть на мир во все глаза, чтобы компенсировать эту недостающую часть изображения. Каждую минуту он ощущал, будто ему связали руки, чтобы он не имел возможности двигаться и мог пошевелить лишь кончиком пальца ноги.

Он не хотел идти в больницу, боялся, что его найдут и перережут горло. Боялся, что на его шрамы будут смотреть люди. Боялся, что для них он будет диковиной зверушкой. Соловушка отвела его чуть ли не за руку. Она убедила его, что ему могли повредить нерв, и если пойдет заражение, то зараза запросто доберется до мозга. Он не помнил, сколько они там пробыли, в памяти остались лишь отрывки: как его заводят в кабинет, куда-то ведут, что-то вкалывают, а все остальное потонуло во мраке. Соловушка сама разговаривала с врачом, все объясняла и даже смогла договориться с доктором обойтись без обращения в милицию, с условием, что Скворец регулярно будет приходить на приемы. Денег на протез у них не было, поэтому женщина-врач предложила ему пока что носить повязку, а если решат, потом подобрать замену. Скворец махнул на это все рукой, поскольку для него не имело значения, как именно не видеть – в повязке или с протезом. Но Дрозд пообещал, как только они решат вопрос с жильем, то обязательно накопят ему на протез.

В последние дни его мучил вопрос, где же все-таки находятся те деньги, из-за которых он чуть не погиб. В доме их быть попросту не могло, поскольку его перерыли бандиты, да и сами они в детстве изучили каждый его закоулок. Но кабинет Филина был под запретом, видимо, не только из-за прохода в подвал с оружием. Наверняка там есть какие-то зацепки, которые сможет понять только он. Ведь только ему Филин доверял, только ему показал свой арсенал. Если они найдут деньги, то больше не придется ютиться в бетонных стенах и спать на холодном полу. Если они найдут деньги, то смогут позволить себе сбежать из этого города и жить так, как когда-то хотели. Только бы найти эти деньги, и все проблемы решатся сами собой.

– Я соберу оставшиеся теплые вещи, чтобы к осени меньше таскать. И спать чтобы было не так проблемно.

Соловушка тяжело вздохнула и вошла в дом. На самом входе половицы были пропитаны кровью, которую уже невозможно вывести полностью. Это была кровь мужчины, которого убил Скворец. Его тело чудесным образом пропало, когда они вернулись в первый раз, и осталось лишь кровяное пятно, что не давало забыть все происходящее в этом доме. Эту тайну Дрозд сохранил, как и то, что Филин тренировал Скворца. Он соврал Соловушке, что не знает, откуда кровь на входе, и, вероятно, бандиты устроили потасовку между собой, раз упустили Скворца. Это звучало так глупо, что Скворец до сих пор сходил с ума от того, что Соловушка поверила. Или сделала вид, что поверила.

– Смотри, что нашла! – Соловушка вышла из спальни, держа в руках гитару, на которой часто играл Филин.

Только Скворец обернулся, чтобы взглянуть на Соловушку, как в горле встал ком. Он сам воздвиг Филина на пьедестал, словно идола, а теперь пожинал плоды