Красная Грива - Лана Фурман Страница 41

Ника берёт меня за руку, не отрывая взгляда от лунной дорожки на воде. Её пальцы сжимаются тёплым, уверенным кольцом вокруг моих — и я понимаю. Это не просто жест. Это прощение. Она знает, что я скрывала от неё правду о Даре, но в её прикосновении нет и тени обиды.

Из темноты доносятся тихие шаги Артёма — он всё это время хранил молчание, чувствуя, что для нас здесь есть что-то важное.

И только когда последний венок окончательно растворяется в ночной дали, мы медленно отходим от воды. Ника отпускает мою руку, и в наступившей тишине слышен лишь мягкий плеск волн о берег.

— Встретимся завтра у меня? — спрашивает Ника, когда мы выходим на нашу улицу. В окнах бабушкиного дома горит свет — наверное, она уже волнуется, гадая, куда меня занесло в такую ночь.

— В игровой? — уточняю я, и на губы наползает усталая улыбка.

— Я приду, — отвечает Артём и, не прощаясь, поворачивает к своему дому. От этих простых слов в груди теплеет — значит, не всё потеряно.

Мы молча провожаем его взглядом, пока за его спиной не захлопывается калитка.

— Мне ещё столько всего хочется обсудить, но… как говорила моя бабушка: «Утро вечера мудренее», — Ника переводит на меня задумчивый взгляд. — Так что… До завтра?

— До завтра.

Она коротко и крепко обнимает меня и почти бегом направляется к своему дому. А я медленно бреду на свет бабушкиных окон, втайне надеясь, что её ведьминское чутьё уже всё подсказало ей, и мне не придётся подбирать нужные слова.

— Это ещё не всё, — тихо произносит Дара, останавливая меня у калитки.

— Что ты имеешь в виду? — сердце на мгновение замирает, а потом срывается в бешеную скачку.

— Твою бабушку… — она стоит справа от меня, в её голосе слышится непривычная грусть. — Скорее всего, сейчас мы видимся в последний раз… Бабушка нашла куклу.

Рука тянется к ручке, но пальцы вдруг становятся ватными. Сердце заходится бешеным стуком, как в детстве, когда я точно знала, что сейчас последует наказание за очередную шалость.

Секунда. Две. Три… На пятой — с силой толкаю калитку, затем быстрым шагом дохожу до двери. Открываю и золотой свет лампы заливает лицо, заставляя щуриться. Бабушка сидит за столом, но я не успеваю сделать и шага. Взгляд скользит по старому зеркалу в прихожей — и тут же подкатывает тошнота. Ведро у порога, которое всегда здесь стояло, оказывается как нельзя кстати — я падаю на колени, и меня выворачивает наизнанку.

Не в силах подняться, я с трудом отрываю голову от ведра и снова смотрю в зеркало. Там — не моё отражение. Чёрные, бездонные глаза, как у Дары смотрят на меня из стекла. Мои руки в отражении пропитаны тьмой. Мир начинает плыть, пол уходит из-под ног.

Последнее, что я успеваю увидеть, — бабушку, которая уже стоит рядом. Её ладонь мягко ложится мне на лоб, а голос звучит тихо и успокаивающе:

— Всё хорошо, Шурочка. Не бойся, мы всё исправим.

Но её слова тонут в нарастающем гуле, и я проваливаюсь в тёмную, бездонную пустоту.

* * *

Я в полузабвении, не могу открыть глаза. Чувствую прохладную мокрую ткань на лбу, горьковатый запах трав и настойчивое стрекотание сверчков за окном. Сколько я уже сплю? Где Дара? Где бабушка?

Лежу на своей кровати и сквозь сон ощущаю тёплую тяжесть на ногах. С трудом приподнимаю веки — голова тут же раскалывается от боли. Шиплю от неприятных ощущений и чувствую, как тяжёлый комок у моих ног шевелится. Это Родинка. Она лениво переступает лапами, устраивается поудобнее и заводит своё мурлыкающее урчание, нарушая ночную тишину.

Слышу, как бесшумно открывается дверь. Лёгкие, шаркающие шаги бабушки приближаются к кровати.

— Бабуль, что со мной? — мой шёпот прерывается, и по щекам непроизвольно текут слёзы. Не то от боли, не то от странной пустоты в груди, словно у меня вырвали что-то очень важное.

— Тише, тише, Шурочка. Не двигайся, тебе нужно отдохнуть. Ты заболела, но это не простуда. — Она гладит меня по волосам, затем вкладывает в ладонь что-то холодное и гладкое. Я не вижу, но узнаю форму — это мой аметист.

— Где… Где Дара?

— Ох, Шурочка… — бабушка тяжело вздыхает, — не стоило тебе скрывать от меня такое. Нечисть начала пожирать тебя, как когда-то Вероничку…

— Нет! Нет! — голос срывается на крик, — Дара меня не трогала, она ни при чём! Она же помощница, Прислужник!

— Она была им. Давно. — Бабушка сменяет компресс на моём лбу на свежий, прохладный.

— Где она сейчас? — не унимаюсь я. Пустота внутри становится невыносимой.

— За домом. Сюда она не пройдёт, не надейся. Я всё обложила оберегами.

— Что с ней будет? — голос дрожит, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, сама не понимая, почему мне так больно.

Но бабушка не отвечает, и я снова проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.

Так проходят несколько ночей. В горячечных видениях мне являются Артём и Ника. Сначала их лица искажены беспокойством, но потом они начинают о чём-то оживлённо говорить между собой, строят планы на оставшийся месяц лета — словно я стала им больше не нужна.

Снова жар. Снова мокрая повязка на лбу. Горячий бульон, который больно глотать, но я заставляю себя. В одну из ночей я спрашиваю бабушку, когда приедут родители. Она отвечает, что им пришлось срочно закончить отпуск, но вылет задерживается, и дорога займёт много времени. Почему-то мне отчаянно захотелось домой, в город, к привычной жизни. Мне даже приснилось, что всё снова как раньше: мы с подругами гуляем по городу, обсуждаем что-то обыденное, а не проклятых кукол и древних богов.

Но я снова просыпаюсь в бабушкином доме. Снова повязка. Сон.

Приходят странные обрывки сновидений:

Я бреду по огороду, прохожу мимо забора дяди Вани. Он беспокойно осматривает меня. Выхожу за калитку и чувствую знакомое присутствие — слева, в траве. Что-то ищу руками, нащупываю знакомый деревянный силуэт. Это Дара. Но она молчит.

— Внучка, ты куда это ночью? — дядя Ваня срывается с места и прислоняется к своему забору. Я чувствую его беспокойство, но не могу вымолвить ни слова.

* * *

Лес. Непроглядная тьма, запах сырости и грибов, прохлада и… странное чувство свободы. Дара — в моей руке. Над головой — убывающая луна, освещающая путь, и небо, густо усыпанное звёздами.

Впереди — тёмные, полуразрушенные брёвна посреди чащи.