Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов Страница 3

Рассвет я встретил уже в Афганистане.

«За речкой» я пробыл ровно один год в составе группы специалистов-инфекционистов. И этих впечатлений мне хватит до конца моей жизни.

Нахлынувшие на меня воспоминания окончательно прогоняют остатки сна.

Я, чуть расстёгиваю спальный мешок, в котором я дремал, неплохо устроившись, лёжа вдоль борта самолёта на боковой откидной скамье.

— Док! Ты в порядке?

Приподнимаюсь.

Поправляю на носу очки, и вижу перед собой круглое лицо Виктора Кима — повара с хитрыми раскосыми глазами.

Но мы все зовём его коротко — Кимчи. За его необыкновенные кулинарные способности сварить кашу даже из топора. Остроту ума. И умение поднять настроение любому, самому мрачному полярнику.

Кореец мне улыбается.

Он держит за ручку двухлитровый термос цвета неба. Заткнутый корковой пробкой. С изображённым на корпусе рисунком из двух роз — красной и белой. И порхающими над ними бабочками.

­— Держи, Док!

Кимчи протягивает мне алюминиевую крышку от термоса.

В ней плещется жидкость, похожая на кофе с молоком, над которой клубится лёгкий дымок.

Между собой мы называем её «будильником», и дальше вы поймёте, почему.

Я снимаю меховую перчатку Каэшки с правой руки.

Расстегиваю спальный мешок уже до конца, в котором я мирно продремал весь, почти пятичасовой перелёт со станции «Южная» до «Восточной».

Сажусь на скамье. Беру у повара крышку.

Она приятно обжигает мои пальцы.

Дую на горячий напиток, от которого, заметно, тянет ароматом апельсина с, каким-то ещё неуловимым запахом из корицы и имбиря.

Делаю небольшой глоток.

Мне в горло льётся чистый огонь!

Горьковато-сладкая жидкость сразу же дарит ощущение тепла. И, слегка, вдаривает по башке, словно я хватанул чистого спирта. Хотя в кружке нет ни грамма алкоголя.

Кимчи мастер делать такие напитки!

Самое то, когда нужно быстро проснуться. А ещё — согреться и взбодриться.

Особенно, при длительном перелёте, в не совсем герметичном салоне Ил-14. Когда обшивка изнутри покрывается изморозью, а у меня изо рта валит пар.

Рецепт Кимчи прост.

В небольшом чайнике заваривается, да покрепче, чёрный «индийский» чай из пачки с изображением слона.

Обязательно, высшего сорта!

Затем он переливает чай через стальное ситечко в термос. И ухает туда целую банку сгущенки.

После этого кореец энергично трясет термос.

Откручивает крышку.

Вынимает пробку.

Добавляет в колбу, как он любит говорить: «Наиважнейший ингредиент».

Что-то вроде сухой смеси из цедры апельсина. И, чего-то ещё очень жгучего и восточного. О чём он нам никогда не рассказывает, считая это своим кулинарным секретом.

А… чуть не забыл!

Кимчи ещё вливает в термос, как следует подогретое, концентрированное молоко из жестяной банки.

Для жирности и сытности.

Снова взбалтывает.

И, вуаля!

Напиток для полярников готов, от которого, даже мертвый проснётся.

Я, чтобы не обжечь нёбо, выпиваю «будильник» мелкими глотками, и протягиваю повару пустую крышку.

— Ещё налить? — спрашивает он меня, и снова хитро улыбается.

— Достаточно! — я смеюсь. — А то, давление подскочит!

— Дык, — кореец закручивает крышку термоса, — нам-то давление, сейчас, прибавить совсем не помешает! Считай, что мы летим в высокогорье! Оно здесь и так пониженное.

— Это, — я стучу себя пальцем по лбу, — немного не то давление. Уж поверь мне!

— Как скажешь, Док!

Кимчи один из немногих в нашей группе полярников, который всегда зовёт меня Доком, а не по имени, как остальные — Глеб.

— Пойду остальных будить, а не то, они свою станцию проспят!

Я провожаю корейца взглядом.

Повар идёт по салону самолёта немного в раскачку. Умело парируя заметные подрагивания фюзеляжа.

Он, сначала, подходит к Яну Платову. Нашему механику-дизелисту. Здоровенному бородатому детине метра под два роста и невероятной силищи.

Плечистому.

С тёмно-рыжеватой бородой.

В необхватной Каэшке. Состоящей из тёплой зимней куртки с капюшоном и штанов-полукомбинезонов на верблюжьей шерсти. В унтах с меховым подбоем.

Отчего он похож на бурого медведя.

Ян, несмотря на всю свою внешнюю свирепость, — добряк и балагур, каких поискать.

Любитель потравить байки о своих прошлых экспедициях.

А ещё — он чёртов гений механики!

Он может починить любой двигатель и сломанную железяку.

Перебрать генератор и запустить даже такой дизель, который все уже давно списали и выкинули на свалку.

За это мы уважительно зовём его Дедом. Как принято называть старших механиков на кораблях.

Дед сидит, полуразвалившись сразу на двух полноценных креслах, которые стоят поближе к кабине пилотов в два ряда.

С самого начала полёта, он, по своей старой привычке, сложил могучие руки на груди, и сразу же завалился спать. Коротко нам бросив с таким видом, будто мы едем в пригородной электричке:

— Братцы, разбудите меня, как будет станция «Восточная»!

Он и сейчас дрыхнет, как ни в чём не бывало.

Громко храпя на весь грузовой отсек.

Временами заглушая натужный вой двух поршневых движков самолета в виде семилучевой двухрядной звезды на четырнадцать цилиндров.

Напротив него, свернувшись калачиком в спальнике, на ещё одной боковой откидной скамье, спит радист нашей группы — Валерий Павлов. Парень двадцати-пяти лет.

Настоящий виртуоз радиообмена!

Он может разобрать и собрать радиостанцию с закрытыми глазами, как автомат Калашникова.

Он, по своему обыкновению, закутался в Каэшку. Нацепил на себя, прямо на подшлемник с прорезями только для глаз, вязаную шапочку. Два свитера с тёплыми подштанниками. И натянул капюшон по самые брови, оставив наружу только нос.

Мерзляка! Что с него взять!

Сухой.

Белобрысый.

С мелкими чертами лица, и постоянно бегающими светло-серыми глазами, он мне, чем-то, напоминает героя мультфильма «Ох и Ах».

Помните в нём такого вечно всем недовольного и ноющего пессимиста? Так вот — точно Валера!

Но мы, по-свойски, без желания обидеть, зовём его Валёк.

Хотя, из-за его, резких и суетливых движений, некоторые, на основной станции, поначалу, попытались дать ему кличку — «Хорёк». За что жестоко поплатились, получив от Валька в зубы, а я ещё и сверху добавил!

Таким, — не место среди полярников! Когда ты рискуешь своей жизнью, то сплочённые отношения в коллективе выходят на первое место.

И, как тогда зимовать на станции целый год? Около восьми-девяти месяцев в полном отрыве от Большой земли?

Когда, случись что, никто не сможет прийти к тебе на помощь! Если к окончанию этого срока вы будете готовы перегрызть друг-другу глотки, а?

Ведь в морозы под семьдесят, а то и больше, к тебе,