Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 57

На мой взгляд, он входит в малое число тех, у кого самое красочное и богатое воображение в жанре.

Вот что он говорит о себе:

«У меня обычное детство среднего класса, как у людей, которые, как и я, родились в худший период Депрессии. Братьев и сестер нет, семья без конца переезжала – отец пытался заработать на жизнь. (В основном пытался продавать кассовые аппараты, боже мой.) Он бывал дома только по выходным, но каждый раз привозил мне одного-двух свинцовых солдатиков, пока у меня не набралась такая тяжелая коробка из гофрокартона, что я не мог ее поднять. Если мы сейчас живем богаче, почему больше нигде не купишь свинцовых солдатиков?

Моя мать была родом с глубокого юга (Северная Каролина), а ее мать – из тех настоящих семейств в духе Скарлетт О’Хары, которые лишились всего на Гражданской войне. (Как ни странно, у семьи моего отца тоже корни в Северной Каролине, перебралась оттуда на север около 1830 года, и я могу приходиться дальним родственником Томасу Вулфу.) Помню, как она водила меня к своим родителям, и мне никто не объяснил, почему дедушка держит странных куриц, которых нельзя пускать к обычным („Иначе они их убьют!“), или белого пса со шрамом, которого приходилось сажать на цепь в присутствии других собак. У дедушки была деревянная нога, которую он выставлял перед собой, когда садился, а еще он был глух как пень, если не хотел тебя слушать; жаль, я не узнал его получше.

Видимо, хоть что-то в мое школьное время происходило, но я по большей части помню только жару. Я левша, и широкий подлокотник у школьных парт был для меня всегда не с той стороны. Руки вечно потели и липли к бумаге. Это я помню.

Виды спорта, в которых я проявлял какие-никакие способности, – бокс и стрельба, – оказались маловажными по сравнению с такой необходимостью, как баскетбол. Я был хорош в бейсболе, не считая тех моментов, когда надо ловить или бросать мячик. В средней школе у меня развилась неприязнь к принудительной атлетике, с тех пор меня не оставлявшая.

Отец, у которого не хватало денег, чтобы отправить сына в колледж (к тому времени он уже владел то ли рестораном, то ли какой-то компанией общепита – я не уверен, когда именно произошла эта перемена), заручился поддержкой сенатора, чтобы меня приняли в Вест-Пойнт. К сожалению, когда я окончил старшую школу в 1949-м, в иерархии власти произошли кое-какие подвижки, и новый сенатор – один такой близорукий малый по имени Л. Б. Джонсон, – отказался сдержать слово предшественника.

Несколько лет спустя я стал рядовым в 7-й пехотной дивизии, рыл окоп пуговицами от рубашки. Вылетел из Техасского университета, „Эй-энд-эм“ – это такой сельскохозяйственный колледж, что-то среднее между Военным институтом Виргинии и „Концентрационным лагерем“ Тома Диша, зато очень дешево, если живешь в том же штате,– и, на свою беду, узнал значение термина „отсрочка от армии по учебе“. Так я поучаствовал в наших полицейских военных действиях в Корее[42] – помните такие?

Военный билет помог мне вернуться на учебу в Университет Хьюстона, там я в 1956-м получил диплом бакалавра горных наук, после чего сбежал из Техаса, о чем до сих пор иногда жалею. Все еще работаю там, куда устроился после выпуска – то есть у того же работодателя, но поскольку это научно-исследовательский отдел, ситуация меняется почти каждый месяц.

У меня есть жена и четверо детей. А кажется, что больше».

Мáтомы[43] из чулана времени

Джин Вулф

Холодная ночь, и ветер проникает внутрь, поэтому «внутри» нет, только два разных «снаружи»: там, где воет от реки, и там, где здесь: чуть защищеннее, чуть теплее от нашего дыхания. На стене трепещет плакат с Че, будто он пытается заговорить; ребята бы сказали – базарить.

Ребята – старшие, трое сидят, скрестив ноги, на матрасе Кэнди. (Это Чилликоте Кэнди: на Калхун-стрит живет еще пятьдесят других.) Ребята – это младшие, беглецы из своих домов: две группи-девственницы (или почти) и тощий унылый паренек, который никогда не открывает рта. Ребята – это Робот, который уходил в коридор, где работает сортир (а то здесь забился) и теперь возвращается – топ-топ-топ, – сосредоточившись на каждом движении ног.

С Роботом я говорил чаще, чем с другими, потому что он (наверное) не такой хмурый и самый интересный. Роботу где-то девятнадцать, он высоченный, с круглой маленькой головой и черной шевелюрой. Робота, как рассказывает он сам, произвели в тридцать третьем веке, чтобы прислуживать страхолюдной женщине в доме, который парит в пустоте. Когда Роботу грустно, он всегда говорит: «Не знаю, качественно ли меня сделали. Может, я проработаю тысячу лет; а может, уже отслужил больше полсрока».

Робот говорит, ему пять лет. Он сбежал – или так он однажды рассказывал, – когда покрутил рукоятки настройки у чулана времени в доме у хозяйки и заскочил, пока они еще не остановились. Как он объясняет, это чтобы его времянахождение (это он выделяет голосом, чтобы я заметил) осталось неизвестным; но он-то надеялся попасть в тринадцатый век до н. э. – эта эпоха его уже давно притягивала.

Кэнди и двое пацанов с нею не обращают на него внимания, и, понаблюдав за ними, он присаживается на пол с группи (самопровозглашенными), унылым пареньком и со мной. Паренек почти заснул, но я, чтобы разговорить Робота, спрашиваю:

– Тебе бы не хотелось вернуться, Робот?

Он качает головой.

– Здесь лучше. Там все время было скучно. – Он ненадолго задумывается, потом спрашивает: – Не против, если я расскажу историю?

Я, как и группи, прошу рассказать, но он все равно мнется.

– Точно не против? Я на них запрограммирован, и там, у меня, их никто не слушал, поэтому я так и не смог это делать. Когда я их излагаю, они как бы вычеркиваются, понимаете? Я будто живу с вечным запором.

– Давай уже, – говорит унылый паренек. Думаю, только этого Робот и ждал.

– Это сказка,– начинает он.– Она восходит к временам, когда маленькие одноместные корабли-разведчики разлетелись отсюда в поисках обитаемых сфер во все стороны, рассыпались, словно сперматозоиды, упавшие в море.

Я и не знал, что Робот одарен таким даром красноречия, и теперь приглядываюсь к нему поближе. Он уставился прямо перед собой, его губы сложены в форме круглой «О» – так он делает вид, что у него динамик в горле:

«Надо понимать, что эти времена длились много-много лет. И каждый год корабли разлетались десятками или сотнями – вверх, к Полярной