Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 25

Старейшина выслушала новости и пророчества Коро Мены и перешла к действию. Она подняла в городе Кадаст тревогу, проследив, чтобы каждая семья была готова сняться и уйти – с заготовленной провизией, с носилками для старых и немощных. Разослала молодых разведчиц на юг и восток, чтобы приносили вести о землянинах. Всегда держала у города отряд вооруженных охотников, тогда как другие уходили каждую ночь, как обычно. И когда Селвер окреп, потребовала, чтобы он вышел из Дома и рассказал свою историю: как землянины убивают и порабощают людей в Сорноле, как вырубают леса; как народ Келме Дева убил землянинов. Она заставила женщин и негрезящих мужчин, которые ничего не поняли, выслушивать вновь, пока они наконец не поняли – и не устрашились. Эбор Дендеп была практичной женщиной. Когда ее брат, Великий Сновидец, рассказал, что Селвер – бог, носитель перемен, мост меж мирами, она поверила и перешла к действию. Дело Сновидца – соблюдать осторожность, выносить верный вердикт. Ее дело – действовать, исходя из вердикта. Он знал, что нужно сделать; она знала как.

– Все города леса должны услышать, – сказал Коро Мена. И старейшина разослала молодых скороходов, и старейшины других городов прислушались и разослали своих. Убийства в Келме Дева и имя Селвера облетели Северный остров, перенеслись через моря на другие земли, с голоса на голос или в письменном виде; не слишком быстро, ведь у лесного народа не было посланцев быстрее бегунов; но все-таки быстро.

На Сорока Землях планеты жил не один народ. Языков было больше, чем земель, и вдобавок в каждом поселении – свой диалект; бесконечные паутины повадок, нравов, обычаев, ремесел; жители каждой из пяти Великих Земель отличались внешностью. Народ Сорнола – великие купцы, высокие и бледные; народ Ришвела – низкий, и многие носили черный мех, и ели обезьян; и так далее и тому подобное. Но климат почти не отличался, как и лес, а море не отличалось и вовсе. Благодаря любознательности, торговым маршрутам и потребности искать мужа или жену от соответствующего Древа люди легко перетекали между землями, и отдельные внешние черты можно было встретить всюду, кроме самых далеких уголков – полулегендарных варварских островков Дальнего Востока и Юга. Во всех Сорока Землях городами и поселениями правили женщины, почти у каждого поселения имелся Мужской Дом. В Домах Сновидцы говорили на древнем языке – и он почти не отличался от земли к земле. Его редко учили женщины или те мужчины, которые были охотниками, рыбаками, ткачами, строителями, которые видели вне Дома лишь обрывки снов. Письменность чаще тоже была на языке Домов, и, когда старейшины отправляли послания, письма переходили из Дома в Дом и толковались Сновидцами Старшим Женщинам – как и прочие документы, слухи, невзгоды, мифы и сны. Но последнее слово о том, верить или нет, всегда оставалось за Старшими Женщинами.

Селвер был в каморке в Эшсене. Дверь стояла незапертой, но он знал, что если откроет ее, то впустит что-то плохое. Сколько она закрыта, столько все будет хорошо. Но беда была в том, что перед домом росли молодые деревца, целый сад; не фруктовый или ореховый, а какой-то еще, хотя какой – он не помнил. Он вышел узнать, что это за деревья. Все уже были переломаны или выкорчеваны. Он поднял серебристую веточку – и со слома скатилась капля крови. Нет, только не здесь, только не снова, Теле, сказал он: о, Теле, приди ко мне перед своей смертью! Но она не пришла. Оставалась лишь ее смерть, сломанная березка, открытая дверь. Селвер быстро вернулся в дом и обнаружил, что он высокий, как дом землянинов – высокий и полный света. За дверью на другом конце высокой комнаты тянулась длинная улица города землянинов, Централа. На поясе Селвера висел пистолет. Если появится Дэвидсон, он его застрелит. Селвер ждал, у самой открытой двери, выглядывая на солнечный свет. Появился Дэвидсон, огромный, и побежал так быстро, что Селвер не успевал прицелиться, пока тот бешено вихлял зигзагами по широкой улице – очень быстро, все ближе и ближе. Пистолет был тяжелым. Селвер выстрелил, но из него не вырвалось огня, и тогда в бешенстве и ужасе он швырнул пистолет на землю – и сон ушел.

Он сплюнул в отвращении и унынии, вздохнул.

– Плохой сон? – поинтересовалась Эбор Дендеп.

– Все они плохие и все одинаковые, – ответил он, но его все же понемногу отпускали волнение и печаль. Прохладный утренний свет падал пестрыми столбами через резную листву и ветки березовой рощи Кадаста. Старейшина плела корзину из черноствольного папоротника, потому что не любила, чтобы ее пальцы оставались без дела, а Селвер лежал рядом, в полусне и сне. Он провел в Кадасте уже пятнадцать дней, его рана заживала. Он все еще много спал, но теперь впервые за много месяцев снова начал грезить, и регулярно, не раз-два днем и ночью, а с истинным пульсом и ритмом сновидения, что должны нарастать и опадать от десяти до четырнадцати раз за суточный цикл. Пусть сны были плохие, сплошь ужас и стыд, он все равно им радовался. Ведь он уж начал бояться, что оторвался от корней, зашел слишком далеко в мертвый край действия, чтобы найти путь назад, к родникам реальности. Но теперь, пусть вода была горька, он снова к ней припал.

И вновь он повалил Дэвидсона в прахе сожженного лагеря, но теперь вместо того, чтобы петь, ударил ему по зубам камнем. Хрустнули зубы, побежала между белыми осколками кровь.

Этот сон был полезен – примитивное исполнение желаний, – но на этом Селвер его и прервал: видел уже не раз, как до встречи с Дэвидсоном в пепле Келме Дева, так и после. В том сне не было ничего, кроме облегчения. Глоток пресной воды. А ему требовалась горечь. Ему нужно было вернуться, и не в Келме Дева, а на ту длинную страшную улицу чужого города под названием Централ, где он бросил вызов Смерти – и проиграл.

Работая, Эбор Дендеп напевала про себя песню. Ее тонкие руки с шелковистым зеленым мехом, посеребренным от возраста, ловко плели черные стебли папоротника, быстро и четко. Пела она о сборе папоротников – девичью песнь: я собираю папоротники, я гадаю, вернется ли он… Ее слабый старческий голос переливался, как у сверчка. В листве