Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 167

в первую Кларионскую творческую мастерскую по фэнтези и фантастике. В том же году я продала свой первый рассказ, „Все простыни белы“. Второй рассказ продала осенью 1968-го Дэвиду Джерролду для его антологии. Он называется „Каждый четвертый дом“ (Every Fourth House). Снова пришла в Кларионскую мастерскую летом 1969-го, но ничего не продавала до сентября 1970-го. В том году продала рассказ „Инспектор“ (The Inspector) Робину Уилсону для антологии „Кларион“ (Signet, 1971).

Я родилась в Бруклине в 1945-м, но большую часть жизни прожила в Куинсе и на Лонг-Айленде; у меня есть сестра на четыре года младше и брат – на пятнадцать лет младше.

Несколько лет жизни провела в сионистском социалистическом движении „Ха-шомер ха-цаир“ („Юные стражи“), полгода прожила с ними в израильском кибуце. Путешествовала по Израилю автостопом, несколько дней ездила по Европе (и хочу туда вернуться), летом 1970-го путешествовала автостопом по побережью Калифорнии и множество раз ездила в Вашингтон на антивоенные демонстрации.

Два года с половиной училась в колледже (Куинс-колледж), где изучала искусство, но ушла весной 1967-го, несколько месяцев заново знакомилась с собой, после чего начала писать. Когда я работаю со словами, мне проще находить и выражать то, о чем нужно рассказывать. Я планирую писать всю жизнь. Мне это помогает упорядочивать мысли в голове. Есть особое удовольствие от того, чтобы привнести порядок в хаос и в то же время запечатлеть суть жизни вокруг и внутри меня, рассказать хорошую историю, достучаться до читателя, который скажет: „Да, это знакомое чувство. Я понимаю“.

Сейчас проживаю в трехэтажном бывшем особняке на углу Бедфорд-Стейвесант – белое гетто из двух домов внутри черного гетто. Мой дом – коммуна (сейчас – из десяти человек, на прошлой неделе – из шести, кто знает, сколько нас будет на следующей), которая только учится жить вместе, закупаться вместе, все делать вместе, время от времени собираясь группой, чтобы решать общие проблемы. Женщины здесь, включая меня, духовно, а иногда и физически участвуют в растущем движении за права женщин. Прямо сейчас я работаю машинисткой в высшей школе соцработы в Нью-Йоркском университете, где у меня есть электрическая пишмашинка и много свободного времени, когда я и пишу рассказы. Планирую работать только по несколько месяцев зараз, чтобы освобождать несколько месяцев на писательство и путешествия».

Все простыни белы

Эвелин Лиф

СОХРАНИМ ДОРОГИ ЧИСТЫМИ

НЕ СОРИТЕ

СОХРАНИМ ЧИСТОТУ, СОХРАНИМ БЕЛИЗНУ

Машины еле ползли.

У Гарта взмокли ладони. Рубашка прилипла к животу.

Полдень. Еще двести пятьдесят миль. Ни за что не успею.

Гарт проехал еще два фута. Он знал, что окружен, по скрежету бамперов впереди и позади.

Белые машины отражали солнечный свет.

Свет слепил, когда Гарт смотрел вперед. И он опустил глаза.

Глазам больно. Может, найдутся темные очки.

Открыл бардачок, заглянул.

Ничего. Ах да. Прошлая неделя. Вспомнил. Их запретили законом. Чуть ли не последнее, что еще оставалось.

Вот бы у меня были темные очки.

Колонна машин начала медленно продвигаться. Затем, одна за другой, судорожно остановились.

Даже полпути не проехал.

Как же устал.

Не стоило и пытаться проехать все за один день. Надо было слушать Риту.

Очки. Да.

Я еще помню, когда у нас еще были серо-голубые и серо-черные дороги. Всего с одной белой полосой посередине. Теперь никаких полос. Все белым-бело.

Он зажмурился и прижал к глазам ладони.

Эх, ничего.

Гарт быстро надавил и убрал руки.

Красное.

Половина его лица была красная. Кровь стекала мимо уха и капала с подбородка.

Меня прижали к нему. Люди со всех сторон.

Над морем голов вокруг я видел конного полицейского. Я повернул в другую сторону. И там копы.

Они окружали. Круг становился теснее и теснее.

НЕКУДА ДЕВАТЬСЯ.

Человек с окровавленной головой упал. Я его не видел. Но чувствовал у ног.

Навалилась толпа. Меня пихали в оставшееся от него свободное место.

Либо наступить на него, либо упасть.

НЕТ.

Я давил в ответ, но мог только оставаться на месте.

Люди начали скандировать, сначала неразборчиво. Потом:

ДОЛОЙ МИЛАШКУ. МЫ ХОТИМ ГРЯЗЬ.

ДОЛОЙ МИЛАШКУ. МЫ ХОТИМ ГРЯЗЬ.

Снова, снова. Я почувствовал, как во мне растет сила. Кричалка становилась громче, громче.

ДОЛОЙ МИЛАШКУ. МЫ ХОТИМ ГРЯЗЬ.

Потом нас начали разгонять шлангами.

Вода попала прямо в лицо. Меня развернуло, и я упал прямо на человека с окровавленной головой.

Меня пнули в бок. Я слышал женские крики. Прикрыл голову руками. Пинали еще, о меня спотыкались.

Потом все прекратилось. Шланги отключили. Все обратились в бегство.

Я каким-то чудом смог подняться и побежать. На середине квартала оглянулся.

Копы смеялись.

Пошли вы, мрази.

И я побежал.

Бежать. Хочется выйти и бежать в проходах между этим парализованным металлоломом с роботами внутри. Бежать, размахивать руками и кричать: «Мои простыни не белые».

Как мне позавидуют. Всем нравится то, чем они занимаются в постели. Но они никогда не признаются.

Быть чистыми, поддерживать порядок, сохранять белизну. Для них это ЗАКОН.

Боже, как же хочется темные очки.

Некоторые машины съезжали с дороги. Обед закончился. Теперь машины двигались бодрее, и Гарт ехал на тридцати милях в час.

Еду. Наконец-то. Все равно не успею домой до ночи. Придется переночевать в мотеле.

Устал.

Ссора с Ритой на прошлой неделе. Это было слишком. Чего она от меня-то хочет? Чтобы я в одиночку изменил мир?

От тех демонстраций много лет назад не было никакого толку. У НИХ было больше организации, больше оружия. Ничего не сделаешь.

Остается просто сидеть и трепаться. Она думает, это что-то изменит.

«Белый цвет – это просто компенсация их чувства вины. Если убедишь хоть одного человека в дурости Белых законов, это уже прогресс».

Ее любимые лозунги. А какой толк в одном человеке, или двоих, или троих?

Никакого. И точка.

А потом ночью она стелет нам розовые простыни. Им назло, говорит.

Но что сама же делает первым делом с утра? Меняет на белые. Как и все остальные.

Хоть одно они не смогут запретить. Не могут изменить голубой цвет неба. И все оттенки красного на закате.

Почти ночь. Совсем не следил за временем. Все эти сплошные белые здания так и гипнотизируют.

Надо найти мотель.

Еще пятнадцать минут Гарт ехал, высматривая таблички мотеля. Темнело на глазах.

Вот прекрасная идея. Рита хочет, чтобы я что-то сделал? Буду ехать ночью. Всего-то один час. К тому же хотелось бы посмотреть на мир в оттенках черного.

Все уже не такое уж белое. Я почти вижу на стенах оттенки фиолетового и зеленого.

Да. Пожалуй, буду ехать домой ночью.

Через полчаса Гарт услышал вой сирены.

Так и знал. Ничего не сходит с рук.

Он остановился на обочине. Подъехали копы.

Один вышел из машины и подошел к Гарту.

– Эй, мистер, жить надоело, что ли, раз по ночам разъезжаете? Вы же знаете, что это опасно. Чернота может навести на незаконные мысли.

Вот видите, вы уже смотрите на небо. Вы что, не знаете, что сегодня приняли закон, по которому это запрещено. Ведь небо не бывает белым. Это уже двойное нарушение.

Выходите.