Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 166

Вполне возможно, самым первым изменением, которое вызовет у человечества инопланетный разум, будет эмоциональное. Это совершенно новая проблема. Умом мы не знаем, как себя вести, и все решит наше чутье.

Одно ясно: придется идти на компромиссы. Негибкий человек, неспособный пожертвовать самовосприятием, тоже не избежит компромиссов – просто он вдобавок рискует утратить многое из того, что делает его человеком.

Как правило, когда человек выделяет одну какую-либо сторону своей личности, он за это расплачивается. Насколько велика может быть цена?

В этом рассказе цена высока. Я пытался убедить читателя в точке зрения Уоррена, вынудить принять его вселенную. В нее не так уж трудно поверить. В этом-то весь ужас.

Потому что, понимаете ли, чужой – это необязательно какая-то внеземная форма жизни. Все люди на планете переживают нескончаемую встречу с невероятно странным миром, который для нас творят технологии. Он чужеродный. Мы с ним примиряемся. И подстраиваемся, меняемся, смиряемся. И часто тоже не знаем, чем за это приходится расплачиваться.

Предисловие «Все простыни белы»

В последние годы из-за нарастающего в академических кругах интереса к спекулятивной литературе некоторых фантастов – в том числе меня,– позвали вести в колледжах творческие мастерские по НФ и фэнтези. Из этих мастерских вышло потрясающе много новых талантливых писателей. Большинство из них теперь учит новенькому нас.

Лучшую мастерскую открыл в Кларионском колледже, в Пенсильвании, профессор Робин С. Уилсон (у него под псевдонимом Робин Скотт есть рассказ чуть ниже в этом томике – живое доказательство, что нам, «учителям», надо обновлять свои резюме вместе с нашими «учениками»). В 1968, 69 и 70-м мастерская проходила в Кларионе, а в 1971-м переместилась в Тулейн в Новом Орлеане. И только из тех четырех лет Клариона/Тулейна вышли десятки писателей, чьи имена встречаются в журналах нашей области с греющей душу регулярностью. Кое-кто попал и в эту книгу: Эд Брайант, Джоан Бернотт и Эвелин Лиф. Другие будут в «Последних опасных видениях». Но пока позвольте рассказать кое-что об Эвелин.

Ко времени, когда я попал в «Кларион» в 1968-м, я только раз побывал приглашенным лектором в такой мастерской и сомневался в себе. Решив обратить ужас в свою пользу, я сформулировал политику террора своих учеников. В первый день класса мне представили выборку рассказов, написанных под конец предыдущей недели – у другого фантаста в качестве приглашенного лектора. По большей части в них не было ничего выдающегося – сыроватые, неграмотные, избитые, бесформенные, без содержательных персонажей, оригинальности, с запором воображения, да еще и напечатаны с ошибками.

Короче говоря, обычная чушь, что встречается в мастерских, где ученики развлекаются.

(ПАУЗА ДЛЯ ОБРАЩЕНИЯ НАШЕГО СПОНСОРА.

Мои коллеги в Кларионе/Тулейне – лучшие, черт их подери, учителя писательства, которых знал мир. Бывал я в других мастерских, где репутация завозного «таланта»-преподавателя была намного выше, и чудо, если хотя бы трое из сотни участников продавали свои произведения, извлекали хотя бы мало-мальскую пользу после двух, четырех или шести недель в мастерской. В Кларионе/Тулейне из сотни учеников за четыре года существования мастерской больше половины продались, продолжают продаваться и вроде бы строят успешную карьеру в написании того, что хотят. Не случайно столько выпускников Клариона/Тулейна включены в серию «ОВ». Я холодный и бездушный сукин сын, когда речь идет о покупке рассказов для этих сборников, так что им пришлось бы пытать мою родную маму испанским сапогом, чтобы я купил рассказ по дружбе или любой другой причине, кроме моего мнения, что рассказ хороший.

Посему знайте, что мои коллеги-преподаватели – Фриц Лейбер, Джоанна Расс, Сэмюэл Р. Дилэни, Деймон Найт, Кейт Вильгельм, Робин Скотт Уилсон, Фредерик Пол и Джеймс Саллис – лучшие из лучших. Без оговорок.

Но все равно они добрее – с людьми,– чем ваш редактор. Для меня писательство – священное дело, и я исхожу из того, что ученики, которые пришли в мастерскую на шестинедельный экспресс-курс, пришли по одной и только одной причине: писать. Я давлю. Издеваюсь и мучаю, заставляю работать сутками напролет. Они у меня пишут по рассказу в день, часами их обсуждают и пишут всю ночь, пока… к концу моей недели как приглашенного мучителя… не падают без сил, раскрываясь для мягкого преподавания следующего после меня. Коллеги понимают мою тактику – и Деймон ненавидит следовать за мной, потому что ему достается отряд контуженных шизиков,– зато она вроде бы результативная: люди пишут.

Поэтому когда я говорю, что рукописи к моему появлению были не самыми лучшими, я не хочу критиковать преподавателя, что в том году шел передо мной. Просто он или она мягче с ними обошлись. И все-таки шоковая терапия не помешала.)

Я отобрал один из худших рассказов в назидание другим.

Им оказался рассказ Эвелин Лиф.

Почти битый час я раздирал на части ту миниатюрку на тысячу слов. Свежевал, пережевывал, поносил автора худшими словами. «Этим говном даже дно птичьей клетки не выстелешь. Мисс Лиф, вы не писательница, вы чудовище. Вам бы работать с Берком и Хэром[120]. У этого отвратительной мерзости прелести, изящества и симметрии, как у талидомидного ребенка[121]. Как писатель я оскорблен, как редактор – отвращен, а как живой человек – доведен до тошноты. Этот гротеск не обременен красотой ни в каком виде. Это бесструктурно, нелогично, глупо, безграмотно, омерзительно в высшей степени. Мне бы не просто порвать на клочки и растоптать этот рассказ…– что я и проделал, к ужасу класса и Робина Уилсона,– …но и засунуть в любое отверстие вашего тела, какое мне попадется, включая анальное, откуда оно явно и явилось. Вы бездарное существо, афронт любому, кто всерьез считает писательство ремеслом, медвежий павиан в человеческом обличье. Если вы хоть посмеете еще раз сдать что-нибудь столь же зловонное, я лично выбью из вас дурь. Все ясно? Хватит слезы лить и отвечайте! Вам все ясно, все идеально, кристально ясно?»

Эвелин Лиф вернулась к себе в комнату, в ярости и гневе написала себе на бумажке что-то в духе «ДА ПОШЕЛ ТЫ, ХАРЛАН ЭЛЛИСОН, НИ ХРЕНА ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!», положила ее под пишущую машинку и приступила к работе.

На следующий день она сдала «Все простыни белы». Я расчувствовался, поцеловал ее и купил рассказ для «Новых опасных видений».

Вот он, и вот что Эвелин Лиф, одна из самых талантливых молодых писательниц, кого я знаю, может сказать о себе:

«Мне двадцать пять, рост 157 сантиметров, шатенка, глаза карие. Зимой 1967 года я начала читать фантастику, тем же летом начала писать сама. Осенью Фред Пол присудил мне второе место на конкурсе рассказов, а летом 1968-го я записалась