Новые опасные видения - Харлан Эллисон Страница 108

меня не трогай». – «Искренне!» – громко возражает он, и «нет!» – кричит она в ответ, и «да!» – орет он в слезах, и космонавт пробил бы головой толстое оконное стекло ради покоя, вот только покоя все равно нет, нигде нет, поэтому он просто садится, ошарашенный утратой, даже не понимая, чего именно у него никогда не будет, и смотрит, как по экрану кружатся фигурки, ракеты с бровями моргают в звездной ночи, зверушки с улыбками летят на ракетах высоко в непостижимую тьму.

ОНИ БРОСАЮТСЯ НА ПРЕСТОЛ ПАМЯТИ – СМОТРИТЕ, КАК ОНИ ОТШАТЫВАЮТСЯ

Намного позже, когда дети уже в постели, его жена сидит на диване, как парализованная, упершись руками, и говорит, что не может и думать о сексе этим вечером или, если на то пошло, даже утром, слишком устала, ей слишком тяжело. «Ты получил свое вчера ночью, – говорит она, впервые упоминая об этом вслух, – и, может, ты и забыл, но я – нет, и к тому же, по-твоему, кому здесь тяжелее, кто, по-твоему, взваливает все бремя на плечи? не ты, детка, не ты – а я». Он неуклюже тянется к ней, чтоб каким-то образом передать касанием, что понимает, что она была, есть и всегда будет той самой девушкой, на которой он женился, но, когда пальцы встречают ее кожу, у нее консистенция потного теста, и в смутном отвращении он отодвигает руку, хоть и медленно, чтобы не обидеть. «Я понимаю, – говорит он, – я и сам устал, там всю душу выматывают, дай расскажу, что нам сегодня втюхивали, ты представляешь, нам сказали, что на орбите даже материться нельзя», – и выкладывает все, впервые чувствуя тот жаркий и сюрреалистический ужас, который, знает он, должен был пережить несколько часов назад, но уже поздно, слишком поздно, потому что глаза его жены закрываются, а он знает, что – старая хитрость – она только нацепила сонный вид, чтобы не пришлось слушать.

– Ну, – говорит он, – значит, спать.

СО ВРЕМЕНЕМ ВСЕ ФАКТОРЫ ПРИХОДЯТ К ПРИВЫЧНОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ

Он наблюдает за ними на радаре – точка и бегущая черта, в пятидесяти милях ниже, – слушает переговоры, в которых больше не участвует. Молодой космонавт рассказывает длинный скучный анекдот, и Центр управления с интересом слушает, время от времени подбадривает, чтобы он продолжал. Анекдот стерильный и почему-то невыносимый. Он плохо понимает, что делает потом. Только знает, что модуль несется, несется, скорость во тьме, ощущение разрыва и рывка, и в этот миг представляет, что видит себя с огромного расстояния, гном в кубе, мчащемся на огромной скорости к Земле. Так он это всегда себе и представлял.

– Ах ты сука,– слышит он Центр управления, и потом говорящий спохватывается и вскрикивает: – Что там происходит? Мы тебя потеряли. Мы видим, что ты направляешься к Земле. Ты…– Этот голос высокий, тяжелый писк внутри этих стен, тусклых огоньков, трех ерзающих на полу мочеприемников,– …ты включил тормозные ракеты? Да?

– Да,– отвечает он,– я возвращаюсь домой.– Пытается отключить ЦУП левой рукой, но связь односторонняя, да и генерал-майор предупреждал, что их постоянно прослушивают, и диспетчер спрашивает: – Что ты делаешь? Что ты делаешь?

– Лечу домой, – отвечает он. – Хватит с меня. Больше не собираюсь это терпеть. Нельзя запрограммировать Вселенную, сукины вы дети, снаружи происходит такое, что вы и вообразить не можете, не то что понять, и пора уже положить конец этой банальности: это вы понимаете? Рано или поздно она должна закончиться. Вселенная велика, человек мал, сукины вы дети.

– Псих, – слышит он из Центра управления, слышит с уважением, наслаждаясь восхитительной меткостью этого слова, емкостью, уместностью в данной ситуации. Это первое уместное слово, что он в жизни слышал от Центра управления.

– Ах вы сукины дети, вы еще даже не все звезды открыли, как вы можете поступать так с нами? Мы же люди, люди, понимаете вы или нет. Ах вы мрази, – говорит космонавт, и даже при всем возбуждении голос у него на удивление ровный, – я вам так скажу, этому надо положить конец, и лучше всего – недвусмысленный.

Внизу, далеко внизу он слышит голоса двоих – они уже не рассказывают анекдоты, уже не описывают виды, только с высоким мучительным блеянием, чем-то напоминающим персонажей в детском мультике, умоляют космонавта и ЦУП ответить, что с ними происходит. Космонавт включает связь и говорит:

– Я решил ненадолго сгонять домой и забрать вас на обратном пути. Ах вы мрази. Мрази.

Забирать он их, конечно, не будет. Модуль контролируется компьютером, уже ничего не изменить, он пройдет весь запрограммированный маршрут и свалится в Тихий океан, и его будет ждать спасательная команда – потому что он так же важен, как всегда, если не больше, – но сейчас хватает и упрека. Он складывает руки на животе, закрывает глаза, чувствует медленное приближение поверхностей.

– Все было бы зашибись, если бы я потрахался, – говорит он.

СЛОВНО ДАЛЕКИЙ ФРИЗ, В ВАВИЛОНЕ ИЛИ СВЯЩЕННОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Намного позже космонавт видит сон; ему снится, что он персонаж в рассказе, который о нем пишу я, и, открыв глаза, чтобы убедиться в этом монументальном кошмаре, видит, как на него смотрю я, бесконечно терпеливый, бесконечно мудрый, бесконечно страдающий, зная все, что ему никогда не понять, и, закрывая глаза, он спрашивает: «но зачем ты все это пишешь? Это даже не настоящее, не то что будущее; это прошлое, все это случилось давным-давно, это такое же прошлое, как Вавилон или Священная Римская империя; не вспоминай обо мне – вспоминай о Центавре, вспоминай луны Ариэля. Я всего лишь хренов анахронизм; зачем стараться, зачем?» – и я отвечаю, отложив бумагу и откинувшись на спинку собственного пыточного ложа: «да конечно, конечно, но разве ты не понимаешь – ты тоже будущее: будущее и прошлое смешаны, и одно нельзя понять без другого, потому что все мы скованы вместе; ты, история, я, возможности, мы вдвоем на миг соприкасаемся в симуляции движения, известного как повествование, а что еще, в конце концов, есть на свете? В конце концов, все на свете – это история», и космонавт говорит: «это уже слишком заумно, я ни слова не понимаю» – и быстро проваливается обратно в сон, падая, как ему мутно кажется, в длинный, длинный спиральный туннель, и на одном конце того туннеля – центр Земли, а на другом – Луна, и где-то между ними бесконечно кружится на орбите он, в поисках, и тонкие тензоры его глаз безошибочно ведут его на ту сторону планеты.

Послесловие

Где-то половина этого рассказа – моя, пятая часть – Харлана Эллисона, а оставшиеся 30 процентов – собственность Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства, которое за прошлое десятилетие