Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 48

Вера качнула головой, не отрывая взгляда от стены.

— Знать-то знаю, — прошептала она. — Но всё равно от этого не легче.

Валера открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только беспомощно развёл руками.

Тишина снова накрыла их, густая и липкая, как смола. Только ветер выл за толщей бетона, и этот вой теперь казался голосом самого отчаяния.

А потом раздались удары. Три. Чётких, тяжёлых.

Все трое вскочили одновременно.

Пауза. Ещё три.

Семён уже был у двери.

— Стой тут, — бросил он Вере. — Валера, смотри в глазок. Как скажу открывать дверь в «жёлтую» — откроешь.

Он натянул маску и скользнул в «серую». Дверь за ним лязгнула.

Валера прильнул к глазку, забыв дышать. Вера замерла за его спиной, вцепившись пальцами в край стола.

В «серой» Семён подошёл к перископу, прильнул к окуляру.

— Опять забило пеплом, — проворчал он, дёргая тросик очистки. Раз. Другой.

Снова приник к стеклу.

Несколько секунд он вглядывался в перископ. Ему казалось, целую вечность.

— Двое у двери, — выкрикнул он. — Пароль верный! — и, обернувшись к двери, крикнул так, что Валера в «жёлтой» подскочил:

— Вернулись!

Лязгнул засов. Дверь распахнулась.

На пороге стояли Матвей и Петрович. Уставшие, в пепле с ног до головы, но живые. Санок, с которыми они уходили, не было. Вместо них в руках у Петровича болтался конец какой-то проволоки, привязанной к трубе. А сама проволока тянулась назад, к листу ржавого железа, на котором громоздились куски детских кроваток и половицы.

Семён впустил их внутрь, захлопнул дверь, задвинул засовы. А потом, не говоря ни слова, обнял каждого — сначала Петровича, потом Матвея.

— Дезинфекция, — сказал он, отстраняясь. — И дуйте внутрь. Заждались тут вас, все нервы измотали. Дрова бросайте, я их позже продезинфицирую.

Через несколько минут, когда процедура дезинфекции была позади, дверь в «жёлтую» отворилась.

Вера Павловна стояла на пороге. Увидев мужа, она бросилась к нему, вцепилась в его плечи, прижалась лицом к груди.

— Живой! — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, сколько не вместил бы целый подвал. — Живой

— Вера, — попытался возразить Петрович, но голос его предательски дрогнул. — Дай хоть костюмы снять. Зараза на них может быть, радиация

— Живой! — повторила она, не отпуская.

И Петрович замер. А потом медленно, неуклюже, словно стесняясь, обнял её в ответ.

Валера отвернулся, делая вид, что очень занят своими проводами. Семён кашлянул и уставился в потолок. Матвей стоял у входа и смотрел на них.

И в этот момент он понял: ради этого стоило рисковать. Ради этого — возвращаться через Шторм, терять санки, задыхаться в чужом подвале. Ради того, чтобы вот так стоять у порога и видеть, как любовь побеждает даже здесь, в мире, где, кажется, умерло всё.

Глава 14

Матвей проснулся от того, что кто-то смотрит на него.

Это было странное чувство — сквозь сон, сквозь тяжёлую пелену усталости, которая так и не отпускала до конца после последней вылазки. Он ещё не открыл глаза, но уже знал: рядом кто-то есть.

Потом пришли звуки.

Вера Павловна возилась у печки. Узнаваемый, привычный до боли звук: лязг заслонки, шорох щепок, которые она подбрасывала в жадное жерло, тихое шипение — закипала вода в кастрюле. Этот звук был таким же постоянным, как тиканье дозиметра в «жёлтой». Звук жизни.

Матвей открыл глаза.

Ирка сидела рядом на корточках, подобрав под себя ноги, и смотрела на него в упор. Серьёзно, без улыбки, своими большими серыми глазами, в которых всегда было чуть больше понимания, чем положено ребёнку её возраста. Она не шевелилась, только пальцы теребили край старого одеяла, которым он укрывался.

Он моргнул, прогоняя остатки сна. Ирка качнулась вперёд, поймала его взгляд и медленно, чётко, одними губами, беззвучно спросила:

«Пойдёшь сегодня на улицу?»

Она умела читать не только по губам — она умела читать по лицам. По глазам. По тому, как человек дышит. Но вопрос был задан, и Матвей понял его без слов. Она спрашивала не про вылазку. Она спрашивала про другое: «Ты вернёшься?»

Матвей кивнул.

Коротко. Один раз. Твёрдо.

Одним движением дал два ответа. И оба — «Да».

Ирка улыбнулась. Тихо, беззвучно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, сколько не давали все их самодельные лампы вместе взятые. Она тут же отвернулась и засеменила к печке, к Вере Павловне, будто получила всё, что хотела.

Матвей смотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё сжалось.

Он привык.

Привык к этому подвалу. К запаху сырости и дыма, который въелся в одежду. К вечному гулу вентиляции. К тому, как Вера Павловна возится у печки, как Семён кашляет в своём углу, как Валера бормочет над очередной железкой. К теплу, которое даёт буржуйка, и к холоду за занавеской. К Иркиным беззвучным вопросам.

Привык. Как к дому.

А домом это место становиться не должно. Дом — это там, где можно выйти на улицу и не бояться, что ветер сдерёт кожу. Где светит солнце, а не красные и синие диоды. Где пахнет травой, а не хлоркой и кипячёными бинтами.

Но другого дома не было. И не будет. И привыкать придётся. Чтобы выжить.

Прежде чем встать, он подвигал пальцами ног. Ноющая боль в стопе стала отступать. Он подвигал стопой. Боль затерялась, растворившись в проснувшемся теле.

Он сел на койке, спустил ноги на холодный бетон. Тело отозвалось привычной ломотой в плече — память о той драке, когда Жора ещё был жив. Он потёр плечо ладонью, и это движение тоже стало привычным. Ритуалом.

За занавеской уже слышались голоса. Валера ворчал на что-то, Семён кашлянул и выругался сквозь зубы. Петрович молчал — его голос включался только когда надо было решать.

Матвей встал, натянул свитер — толстый, шерстяной, с дырой на локте, которую Вера Павловна заштопала так аккуратно, что дыра стала почти незаметной. Ещё один штрих её войны за нормальность.

Он отодвинул занавеску и вышел в гостиную.

Яркий свет резанул по глазам — Вера Павловна зажгла верхнюю лампу. Обычно она экономила, но сегодня, видимо, был особый случай. Или просто она