Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 26

Секунды тянулись долго. Сложились в минуту.

Пепел успел налипнуть на поднятую руку Петровича, на шлем Матвея, тонким серым слоем покрывая резину и пластик.

— Петрович, — прошептал он в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что там? Видишь что-то?

Ответ последовал не сразу. Пауза затянулась, и Матвей уже начал думать, не случилось ли чего со связью.

— Не вижу, — раздался наконец хриплый голос. — Но чувствую. Нельзя нам идти здесь.

— Почему? — спросил Матвей, хотя уже догадывался.

Если не пойти этим путём, напрямую к провалу, где они нашли кошачий корм, придётся обходить с другой стороны. Идти прямиком через путь, где находится яма. Та самая. В которой…

«Что? — голос Жоры ворвался в голову мгновенно, без стука, без приглашения. — Не хочешь взглянуть на место, где ты меня убил и где меня сожгли?»

Матвей ждал его возвращения. Был готов. Почти. Только лёгкая дрожь головы и рук выдала бы его, если бы он был без защитного костюма. Но костюм скрывал всё. И хорошо.

Он молчал.

«Нельзя, — приказал он себе. — Нельзя с ним разговаривать. Это просто моя психика. Жоры нет. Он… он…»

«Сдох, — закончил за него голос Жоры, и в этом слове не было злости — только горькая, усталая констатация. — Сдох. С твоей помощью».

Матвей сжал челюсти. Ответ застрял в горле.

— Обходим, — раздался в эфире голос Петровича, выдёргивая его из внутреннего диалога. — От лишних десяти минут ходу с нас не убудет.

— Принято. Обходим, — подтвердил Матвей.

Он сглотнул ком в горле, готовясь к встрече с ямой.

Она была там. Ждала. Как и всё остальное, что он хотел оставить в прошлом.

Перед глазами снова встало то, что он гнал от себя все последние дни. То, что возвращалось в кошмарах и в голосе, который звучал в голове.

Он не помнил, как выбрался из ямы, когда погиб Жора.

Помнил только, как стоял на коленях в липкой, тёплой луже, глядя на тело, которое только что было Жорой. Руки тряслись, перчатки скользили, когда он хватал его под мышки и тащил к груде плит. Тяжело. Жора был неподъёмным. Ноги подкашивались, но тело работало само, на каком-то животном инстинкте.

Он затащил его под бетонный козырёк, навалил сверху обломков — куски арматуры, битый кирпич, ржавый лист железа. Не похороны, нет. Просто спрятал, чтобы не достался «диким». Чтобы не пришлось потом смотреть на то, что от него осталось после.

Потом он поднялся. Посмотрел на свои перчатки. Красное на чёрном. Кровь въедалась в ткань, смешивалась с пеплом.

Он пошёл.

Куда — он не знал. Ноги несли сами. Он шёл, спотыкаясь, проваливаясь в пепел, задевая плечом стены. Мимо девятиэтажки, в подвал которой он в тот день бросил камень с запиской. Мимо аптеки, где Жора спас его от ловушки. Мимо разбитых домов, мимо скелетов машин, мимо всего, что когда-то было жизнью.

Пепел падал на него сверху, сыпался на плечи, на шлем, забивался в складки костюма. Он не чувствовал ничего.

Голова была пустой.

Совершенно пустой. Ни страха, ни боли, ни мыслей. Только гул где-то далеко, в самой глубине, и ритмичный стук сердца, который отдавался в висках.

Это было страшнее любой паники. Паника — это жизнь. Это борьба. А здесь была только пустота. Тело шло, дышало, переставляло ноги, а внутри — ни-че-го.

Он не помнил, как обходил ловушки. Как перешагивал через растяжки, которые сам же и ставил. Как нашёл дорогу к дому.

Очнулся он только у двери.

В руке — молоток на цепочке. Он вынул его из углубления в стене, как делал сотни раз. Три удара.

Пауза.

Ещё три.

Звук разнёсся по мёртвой улице и стих.

За дверью послышался скрип — Семён дёргал тросики, очищая линзы перископа от пепла. Матвей знал: сейчас его разглядывают, изучают, проверяют. Надо показать пароль.

Он замер.

Пароль. Надо показать. Сейчас.

Какой сегодня пароль? Что он должен сделать? Прыгнуть? Присесть? Повернуться? Поднять руку?

Что?

Он пытался вспомнить, но мозг выдавал только одно: лицо Жоры в момент выстрела. Удивлённое. Не верящее. Глаза, которые смотрели на него сквозь мутное стекло маски и не понимали: зачем?

Матвей стоял, опустив руки, и смотрел в дверь. Время шло. Секунды складывались в минуты.

Дверь не открывалась.

Семён смотрел на него через перископ. Видел фигуру в окровавленном костюме, застывшую, как статуя. Не своего. Или своего, но как проверить? Только через пароль. Правила есть правила.

Эти чёртовы правила — написанные кровью тех, кто их не соблюдал.

Матвей почувствовал, как ноги подкашиваются. Он медленно сполз по стене и сел прямо на землю, рядом с порогом. Прислонился затылком к холодному металлу и закрыл глаза.

Он не боролся. Не кричал. Не стучал. Просто сидел.

Человек, который сдался.

Ветер шевелил пепел, наметая его на колени. Где-то сверху завыл ветер. Матвей не слышал. Он сидел и смотрел внутрь себя, в ту пустоту, где ещё недавно была жизнь.

Вот так всё и закончится? У порога дома?

И тогда, сквозь гул в голове, пришла мысль. Простая и ясная.

Он должен доказать. Должен показать, что он — это он. Что он живой. Пока светло. Пока подслеповатый страж ещё может разглядеть лицо.

Матвей встал.

Медленно, тяжело, как столетний старик. Поднял руки к шлему, отстегнул защёлки, стянул его с головы. Холодный воздух ударил по лицу, обжёг щёки, но он не почувствовал.

Он повернулся к тому месту, где в стене торчала едва заметная труба перископа. Поднял голову, глядя прямо в объектив. Своё лицо — грязное, окровавленное, с глазами, в которых не осталось ничего.

«Смотри, — подумал он. — Это я. Матвей. Живой. Ещё живой».

Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверь заскрипела, лязгнули засовы, и на улицу выскочил Семён.

— Ты с ума сошёл?! — зашипел он, хватая его за плечо и заталкивая обратно в тамбур. — А ну быстро одень шлем и в подвал! Живо!

Матвей не мог говорить. Язык не слушался. Он только сунул в руки Семёну карту — ту самую, на которой он поставил жирный крестик и написал «Жора». Ткнул пальцем в точку на карте, потом махнул рукой в сторону высотки.

— Яма… под навесом… слева от центрального входа… — прохрипел он, перед тем как провалился