Луна на воде - Саманта Сотто Ямбао Страница 7

– Когда это нам требовались слова, чтобы сказать друг другу о наших чувствах? Я не передал бы тебе ломбард, если бы ты не усвоила этот урок. Мы потеряли бы половину нашего бизнеса, если бы не слышали все те слова, что наши клиенты не произносят вслух.

Тошио помолчал немного и продолжил:

– Хана, у тебя есть дар понимать наших клиентов. Ты можешь понимать их почти так же хорошо, как понимаешь меня. Моя работа здесь никоим образом не связана со счастьем. Мы оба знаем, для чего на самом деле предназначен ломбард и какую услугу мы в действительности предоставляем.

– Ото-сан, ты когда-нибудь завидовал им? – Хана пристально взглянула на свое отражение в окне.

– Кому завидовал?

– Нашим клиентам. Я знаю, что не должна, но порой я…

Тошио со стуком поставил чашку саке на стол.

– Мне напомнить тебе о том, что случилось с твоей мамой?

– Она украла выбор из хранилища. – С трудом сглотнув, Хана опустила голову.

– И… – Тошио приподнял подбородок Ханы, заставив ее встретиться с ним глазами.

– И заплатила за свое преступление жизнью.

Тошио положил руки на стол и громко вздохнул. Когда он снова заговорил, его тон стал таким мягким, какой он использовал лишь для наиболее озабоченных клиентов.

– Понимаю, что ты не хочешь такой жизни. Никогда не хотела. Это самая жестокая из наших обязанностей, но также и самая важная.

– Знаю, Ото-сан. Я знаю.

– Твоя мать заслуживала лучшего мужа, а ты – лучшего отца. Но я старался управлять этим ломбардом как можно лучше и пытался тому же научить тебя. Это все, что я знаю и могу дать тебе. Я подвел твою мать самым ужасным образом, но надеюсь, что тебя мне удалось обучить лучше.

Тошио вздохнул.

– Завтра этот ломбард станет твоим, а значит, и все его правила, и ответственность. Хана, я не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. Обещай мне, что не повторишь ошибку своей матери. Ты можешь забыть все преподанные тебе уроки, но никогда не забывай, что единственный выбор, который нам позволено делать в этом мире, – это выбор между смертью и…

– Судьбой. – Хана опустила голову. – Я не забуду.

Хана, пошатываясь, забралась в постель, голова у нее кружилась. Она не понимала, виноваты ли в том саке или ошеломившие ее слова отца. Было трудно решить, звучало ли сказанное им как предостережение или как своего рода прощальное напутствие. С первым Хана была знакома глубже большинства людей. Призрак ее матери жил в каждой комнате их дома, напоминая Хане о том, что случалось с теми, кто нарушал самое важное правило ломбарда: забывать.

Тошио научил Хану произносить это слово раньше всех, заставляя повторять его как молитву, когда утром они открывали ломбард и когда запирали его на ночь. Как только залоги попадали в их хранилище, Хана должна была полностью вытеснить их из памяти. Неважно, насколько они были яркими, красивыми или захватывающими.

Новые владельцы, которые приходили каждое новолуние, чтобы забрать выборы клиентов, не хотели делиться этими драгоценными находками. По мнению Ханы, именно поэтому ее отец скрыл вход в хранилище за книжными полками в задней комнате ломбарда. Блуждающие мысли являлись самыми хитрыми из воров, и Хане никогда не позволялось забывать, какими могут быть последствия размышлений о выборах, которые никогда не могли бы стать ее собственными. Но если предостережения не таили для нее ничего нового, то с опытом прощания ей довелось столкнуться впервые. Ее отец был таким же постоянным явлением, как луна, за исключением одного тихого утра.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Хана нашла Тошио у подножия лестницы, где он лежал после сердечного приступа. Тот образ оставался запечатленным в ее памяти. Его она видела перед тем, как заснуть, и он же первым приветствовал ее после пробуждения. Сердце Тошио так полностью и не восстановилось. Так же, как и сердце Ханы. Ее грудь сжимал страх, когда он выглядел уставшим или начинал задыхался. Поэтому, когда в первый день его выхода на пенсию Хана проснулась, услышав лишь шум собственных мыслей, то сразу вообразила худшее. Она поспешила в его спальню, забыв даже обуть тапочки.

Дверь была приоткрыта.

– Ото-сан? – Хана заглянула внутрь. Перед ней предстала пустая кровать. Затаив дыхание, Хана бросилась к лестнице.

Лестничная площадка и ступени были пусты. Хана выдохнула. Отец, сказала она себе, вероятно, не меньше, чем она, волновался по поводу ее первого дня в семейном бизнесе и рано спустился вниз, в ломбард. Хана не торопилась спускаться по лестнице, вызывая в воображении образы того, как Тошио проверяет ее записи и их запасы чая.

Это было гораздо более приятным объяснением тишины, накрывшей их дом, чем вторая возможность, которую Хана пыталась выкинуть из головы. Она была слишком мала, чтобы помнить то особенно тихое утро, когда умерла ее мать, но, когда Хана стала достаточно взрослой и понятливой, Тошио в первый и последний раз описал ей день казни ее матери.

Спустившись по лестнице, Хана споткнулась о какую-то маленькую твердую вещь. Раскрытая деревянная чайная коробка без крышки покатилась по полу и врезалась в перевернутый письменный стол отца. Бледный поток солнечного света осветил остальной разгром: повсюду валялись журналы учета, перевернутые стулья и осколки стеклянных полок. Хана отшатнулась назад и упала, наткнувшись на ступеньку – копчик обожгло жаром.

Подавив вопль, Хана с трудом встала. Ее взгляд скользнул по разграбленному ломбарду и остановился на солнечных лучах, падавших на пол из широко открытой входной двери.

Глава Пять. Хранилище

Никто в очереди, стоявшей за покрытой темными пятнами входной деревянной дверью, не имел понятия, о чем их спрашивали. В то время как другим дверям надлежало впускать и выпускать народ, на эту дверь, стоящую между голодной толпой и ломбардом, который большинству из них не суждено даже увидеть, возлагалась гораздо большая ответственность.

Насколько Хане было известно, эта дверь была единственной в истории дверью, построенной для защиты целого мира. И теперь она была распахнута настежь, позволяя рассвету другого мира проникнуть в дом Ханы.

Она бросилась к двери, не обращая внимания на перевернутые полки и осколки стекла. Захлопнув дверь, Хана привалилась к ней, чувствуя, как кровь бешено пульсирует в висках, сползла на пол и, прижав колени к груди, обхватила их руками.

Ее внимание привлек золотой отблеск совсем рядом. Ахнув, она дотянулась до блестящей вещицы. Ее пальцы мгновенно узнали очертания и вес предмета.

Подняв старые очки матери, Хана проверила, целы ли они. Казалось почти чудом, что, возможно, самая хрупкая вещь во