По следу из розовой пыльцы - Мария Камардина Страница 64

Он всё-таки выходит за границу своих владений, морщится, будто это доставляет ему дискомфорт, и протягивает Кощееву крошечный тёмный пузырёк. Тот смотрит мрачно.

– Снова память сотрёте?

– И тебе, и твоим парням. Не я это правило придумывал, не мне и менять. И не тебе.

Трое молодцев по приказу Кощеева затаскивают во двор клетку со спящим медведем. Колёса у клетки есть, но ехать по щебёнке они не особенно хотят, а ещё мне кажется, что калитка узковата. Но тут вдруг кусты раздаются в стороны, столбики разъезжаются…

Я зажмуриваюсь и мотаю головой, а когда открываю глаза, все трое уже стоят по эту сторону забора. Адамов ловит мой недоумённый взгляд и подмигивает, а потом вынимает из кармана ещё три пузырька. Подручные Кощеева по кивку начальства выпивают предложенное и уходят к машине, сам он остаётся.

– Звоните, как всё пройдёт, – просит хмуро. – Мне перед начальством отчитываться. И если фургон будет нужен…

– Не будет, – перебивает Адамов. – Завтра он либо станет человеком, либо все умрут, но тогда тоже без фургона обойдёмся – кладбище рядом, попрошу в деревне телегу с лошадью.

Тон у него совершенно невозмутимый. Я перевожу взгляд с одного мага на другого и уточняю:

– Это ведь шутка, да?

Кощеев кисло улыбается.

– Я на это тоже надеюсь. Удачи.

С этими словами он просто разворачивается и идёт к машине.

– Костик, – окликает некромант. – Держи!

Кощеев оборачивается как раз вовремя, чтоб поймать ещё одну бутылочку – прозрачную и будто бы светящуюся изнутри. Присматривается, поднимает голову, на лице недоверие пополам с восторгом.

– Это же…

– Живая, – поясняет Адамов. – Ничего не говори, знаю, что злоупотреблять не будешь. Мальчишке пять капель, Славику трёх хватит, остальное – как сам решишь.

Бутылочку Кощеев бережно прячет во внутренний карман пиджака, а потом, к моему удивлению, кланяется до земли и глухо говорит:

– Спасибо.

Адамов кивает и наконец сосредоточивает внимание на нас с Сашкой.

– Ну что застыли? Проходите, чувствуйте себя… Ну, как дома не получится, но я гостей обычно не обижаю.

Сашка поудобнее наматывает на кулак поводки мантикор и подхватывает наши сумки: в одной – личные вещи, необходимые для ночёвки вне дома, в другой – драконоборческое барахло и коробка с моими лоскутками и бусинами. Радушный хозяин жестом велит следовать за ним, заходит в калитку, и мне чудится, что по тёмной ткани его рубашки пробегает золотистый блик – будто пыльца искрится в солнечном луче.

Я придерживаю Сашку за плечо, хотя и понятия не имею, что сказать. Он оборачивается и улыбается.

– Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.

– Нельзя такое обещать, – говорю тихо. – Ты же не можешь знать.

Он улыбается шире, роняет сумку и притягивает меня к себе. Я закрываю глаза – просто страшно смотреть ему в лицо, когда на нём светится такая непрошибаемая уверенность, – утыкаюсь лбом в его плечо и чувствую, как тёплые губы касаются виска.

– Люблю тебя.

Глаза начинает щипать, и я только молча киваю. А потом заставляю себя выпрямиться и шагнуть к калитке.

Стоит ступить во двор, как меня окутывает особенная, мягкая тишина, и становится очень спокойно. Шум, с которым заводится фургон, голоса, птичий щебет – все звуки отдаляются, словно не могут пробиться сквозь заросли золотарника. Я оборачиваюсь и вижу, как над калиткой смыкаются жёлтые метёлки. Пахнет нагретыми солнцем цветами, терпко, сладковато, с лёгкой горчинкой, и хочется дышать глубже.

– В некоторых культурах, – говорит Адамов, – золотарник считается символом бессмертия и возрождения, а ещё оберегом от злых духов. Пока вы здесь, никто вас не найдёт и не побеспокоит.

– Кроме вас, – замечаю отстранённо.

Он усмехается – совсем по-князевски.

– Кроме меня. Проходите, стемнеет скоро.

Дом у некроманта двухэтажный, светлый, из золотисто-рыжих брёвен. Я, наверное, подсознательно ждала древнюю избушку, тёмную, мрачную и замшелую, но срубы выглядят новыми, ровненькими и вполне современными – сам дом, прижавшаяся к нему пристройка без окон, колодец под двускатной крышей… нет, два колодца, слева и справа, на равном расстоянии от входа. Двор широкий, почти квадратный и вытоптанный в ноль, словно по нему ежедневно маршируют туда-сюда толпы посетителей. Несколько длинных деревянных ящиков изображают клумбы, календула в них мешается с бархатцами. Я срываю коричнево-рыжий цветок, растираю в пальцах и глубоко вдыхаю влажную, травянистую горечь.

Пахнет детством, солнцем – и магией.

Клетка с медведем стоит у невысокого, на три ступеньки, крыльца. Приближаться к ней после утренней встречи мне очень не хочется, и мантикорам тоже: они замедляются, упираются лапами, натягивают поводки. Гошка высовывается из сумки с воинственным чириканьем, приходится придержать. Сашка затаскивает мантикор по ступенькам – те ворчат, машут крыльями, и, чтоб их пропустить, приходится встать вплотную к клетке.

Медведь спит, положив голову на лапы. Прутья кажутся совсем тонкими, а натянутые между ними проволочки несерьёзными. Я всматриваюсь в них до боли в глазах, улавливаю невесомое магическое плетение и уговариваю себя, что чары у Особого отдела надёжные. Но тут подошедший некромант с размаху выплёскивает в клетку ведро воды – прямо в морду спящему зверю.

Медведь рявкает, вскакивает и встряхивается. Я шарахаюсь от клетки, врезаюсь в ящик с цветами и едва не падаю.

– Вы что делаете?!

Некромант, не обращая на меня внимания, подходит к клетке ближе и, к моему ужасу, отодвигает засов.

– Вылезай, – командует уверенно. – Да спокойно, девочка тебя не тронет, она сама боится.

Бояться-то боюсь, но схемы щитовых и огненных плетений в голове возникают мгновенно, ладони щиплет от магии. Гошка рычит. Медведь поглядывает на нас обоих неуверенно, словно и правда опасается.

Адамов грозит мне пальцем.

– Не шали. Сила ещё пригодится, и много. А ты вылезай уже, долго ждать?

Медведь шумно вздыхает и всё же покидает клетку. Смотрит на меня, делает шаг, другой. Мне ужасно хочется развернуться и сбежать, но я даже не оборачиваясь знаю, что прямо сейчас в дверном проёме стоит Сашка – это на него смотрит Адамов и строго прикладывает палец к губам. Я осторожно протягиваю руку вперёд, и если мне её откусят…

Медведь тянет морду и тычется шершавым мокрым носом мне в ладонь. Со спины подходит Сашка и обнимает меня за плечи. Мы все замираем на несколько мгновений, даже Гошка перестаёт рычать.

– Вот и ладно, – довольным тоном говорит некромант. – А теперь все в дом, сделать нужно многое.

С крыльца мы попадаем в узкую прихожую, а потом в кухню. Огромное тёмное помещение перегораживает