Околдованная чаем - Эми Пинто Страница 44

возник невысокий плотный силуэт. Силуэт, задрапированный в сари цвета оранжевого заката, с золотыми серьгами-ободками и волосами, убранными в тугой узел на затылке. Мика воспрянула духом: надежда принесла глоток восхитительно свежего воздуха. Директриса получила сообщение – и прислала кавалерию.

– Руки прочь от моей племянницы! – рявкнула тётушка Хелен, грозно замахнувшись. – У меня торт, и я не побоюсь его применить!

Торт?! Да. Пышный и круглый. А ещё он ароматно пах корицей.

– Ха! Ты посмела ворваться ко мне с какой-то выпечкой? – зарычала Марипоза, и стены пошли рябью, как чай в чашке, когда на неё дуешь.

Она двинулась вперёд, но это нисколько не подействовало на тётушку Хелен. Она зацыкала, поднимая руку с тортом ещё выше.

– Ох, разве я не сказала? Это не просто тортик, – её губы ехидно скривились. – Это особый десерт Мики.

И тут случилось много всего и сразу. Марипоза ринулась в атаку, а тётушка Хелен бросила торт в воздух. В воздухе промелькнул конский хвост Аахори: кузина схватила Мику за руку и потащила к двери. И только теперь Мика заметила, что в другой руке у тётушки сияющий шар.

«О нет!» – подумала Мика.

Тётушка Хелен широко улыбнулась, замахнулась и швырнула шар далеко от себя. Мика и глазом мигнуть не успела, как сияющая бомба оказалась рядом с тортом, который со зловещим бульканьем поплыл над головами в сторону Марипозы.

БАБАХ!

Бомба врезалась в торт. В хижине закружился вихрь, от которого зазвенели чайники и затряслась бисерная занавеска. Вихрь ускорялся, сверкая сладкой посыпкой для торта. От яростного вопля Марипозы Мика зажала уши руками. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, а косички безжалостно трепал ветер.

– Бежим! – дёрнула её Аахори. Аахори, её невероятная, чудесная, умная-как-не-знаю-кто кузина пришла сюда. Ради неё.

И Мика ринулась бежать сквозь рой бабочек, и выскочила в дверь, и запрыгала с одной мшистой кочки на другую. Она слышала, как пыхтит Аахори, не отстававшая ни на шаг, у неё за спиной. Кузина первой вытолкнула её из ворот, и она словно споткнулась, встретившись глазами с тётушкой.

– Поверить не могу, что ты это сделала! – пропыхтела Мика. – Торт со сглазом и сияние правды – это же против традиций!

– Ха! – тётушка Хелен взмахнула кулаками, решительно шагая вперёд. – К ракшасам традиции! Для меня главное – это вы с Аахори!

Мика прикусила губу.

– Постой, так ты до сих пор веришь, что когда-нибудь я смогу стать великой чайной ведьмой?

Тётушка Хелен воинственно сверкнула глазами.

– Следуй зову сердца и поймёшь, кем тебе суждено стать, – сказала она, и у Мики потеплело на душе. – Ты должна помнить – это мой любимый девиз. Я же постоянно его повторяю, – а потом она закричала во всю силу лёгких: – А теперь убираемся отсюда!

Сари тётушки Хелен оттенка рыжего заката гордо развевалось, когда она ухватилась за край подлетевшего к ней рубиново-алого ковра, на который она запрыгнула с невероятной лихостью. Вот тут челюсть Мики отвисла буквально до земли. Сейчас тётушка Хелен была… очень крутой тёткой.

– С каких это пор наши ковры летают? – воскликнула Мика.

– Ха, они способны и не на такое! – заверила Аахори, весело сверкая глазами. Ты разве не получила мои сообщения? Я тебе отправила десятка два!

И только тут Мика увидала их – остальные предположительно нелетучие рубиново-красные ковры реяли над тёмной дорогой. А на них, в развевающихся драных одёжках и остатках тыквенных внутренностей, свисавших как причудливая бахрома, сидели пропавшие дети. Мика ахнула от удивления.

– Так, этот полный – на взлёт! – прогудел знакомый низкий голос.

Профессор Аклхак. Он шагнул к следующему пугалу, ожидающему своей очереди, и поднёс к его тыквенному рту кружку чая – наверняка это было то самое исцеляющее зелье с добавкой из конфет-сердечек. На глазах у Мики пугало скорчилось и задрожало. Из рукавов посыпалась труха, ручка от метлы превратилась в гору стружек, а тыква на месте головы так съёжилась, что это оказалось не пугало, а Андре. Он стал протирать очки и дико оглядываться, пока не заметил Райн, уже сидевшую на ковре. Шумно вздохнув от облегчения, Андре полез к ней. И тогда ковёр вздрогнул, изогнулся и рванул вверх, прошив темноту и скрывшись из вида.

Дорога, вымощенная жёлтым кирпичом, задрожала у Мики под ногами, и вместе с ней затрясся частокол вокруг хижины, в которой задребезжали стёкла в окне, а с крыши посыпалась солома.

– Эй! Тише, вы, там – у вас и так веселья выше крыши! – прозвучал откуда-то сверху знакомый голос, и Мика снова застыла от удивления.

В спутанной шевелюре по-прежнему торчали остатки соломы, а шестиугольные очки висели криво и потрескались. Но это была она, Джун, рулившая ковром-самолётом. Она просияла такой знакомой улыбкой. А рядом с ней, придерживая дрожавшего от ужаса Весельчака, сидели Персиваль и Эмери.

– Кри-кри! – завёл свою песенку на ковре лягушонок Глеб, как будто хотел сказать: «Я всё ещё жду свои лягушачьи вкусняшки!»

Сердце у Мики пело в груди. Все они были здесь. Все пришли ей на помощь. Тут ей пришлось увернуться от пучка соломы, слетевшего с крыши, и в который раз она потеряла шляпу. А над частоколом поднялись обломки кирпичей, куски глины и прочий мусор – на месте хижины рос и усиливался воздушный вихрь, подгоняемый сиянием правды и тортом со сглазом.

Мика едва успела увернуться – торнадо лишь слегка задел косички. Частокол трясся и хрустел, готовый взлететь на воздух. Её охватила паника. У ковра она оглянулась… ох, лучше бы она этого не делала. Потому что торнадо больше не было. Всё, что осталось – одна гигантская моль. Гигантская моль с лицом Марипозы.

– Ай-яй-яй! – заверещала Мика, когда моль ринулась прямо на неё.

Джун рывком увела ковёр вниз, и Персиваль с Эмери схватили Мику за руки.

– Тащите меня, тащите! – закричала она.

Эмери пыхтела, Персиваль чертыхался, а Мика дрыгала ногами, пока наконец не смогла забраться на ковёр. Джун оказалась крутым пилотом. Но моль была круче. Она распахнула злую пасть, сверкая рядами острых зубов. У Мики сердце замерло в груди. Глазищи цвета корицы алчно распахнулись.

– Кри-кри!

Потом, гораздо позже, когда Мика рассказывала эту историю, часто разгорались очень горячие споры о том, что же именно приключилось тогда на ковре. Всё, в чём Мика была уверена – это что моль уже готова была её сожрать, как вдруг она почувствовала, как Глеб положил ей на плечо липкую лапу. В воздухе просвистел его длинный, клейкий язык. Вот только что моль была здесь. И вот её нет, а Глеб со смаком облизывает свои блестящие лягушачьи губы.

– Кри-кри! – снова квакнул он, как будто хотел сказать: «Ну, наконец-то! Превосходная лягушачья вкусняшка!»

– Держись! – крикнула Джун, и ковёр-самолёт взмыл в небо.

И внезапно они оказались высоко над всем этим разгромом, и поплыли плавно в мерцающей темноте,