Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 37

— Расскажи про нее, — сказал наконец Марек. — Все. Мне надо знать, с чем работать.

Тихой не сразу ответил.

— Ее Аленка зовут, — сказал он. — Двенадцать лет. Она родилась мертвая.

— В смысле?

— В прямом. — Тихой смотрел на дорогу. — Роды тяжелые были, жена почти сутки мучилась, а девочка вышла синяя, не дышала. Врачи ее откачивали минут десять, уже хотели бросать. И откачали. Только с тех пор она такая. Не растет толком, не говорит, лежит и дышит через аппарат. Врачи сказали, мозг без воздуха слишком долго был.

Он помолчал.

— А я, когда ее первый раз на руки взял, сразу увидел. Врачи одно говорят, а я вижу другое. На ней нить. С самого рождения. Как у меня, как у тебя. Понимаешь, что это значит?

Марек понял. И у него похолодело внутри.

— Ее в тот момент выловили, — сказал он. — Когда она десять минут не дышала. Она была на той стороне, и Сила ее подобрала. Как нас в переходе.

— Как нас, — кивнул Тихой. — Только мы взрослые были, а она новорожденная. Тельце маленькое, слабое. Оно эту нить не тянет. Взрослого Сила выловит, и он живет, ходит и работает. А младенца выловила, и он не может. Дар в ней есть, а тела под дар нету. Вот она и лежит двенадцать лет, ни жива ни мертва, наполовину тут, наполовину там.

— А Ремез знает? — спросил Марек. — Что она видящая?

Тихой резко повернул голову.

— Нет. И упаси тебя бог ему сказать. Он думает, она просто больной ребенок, которым меня держат. Если он узнает, что в ней дар… — Тихой сжал руль. — Он двенадцать лет держит под боком видящего и не знает. Знал бы — не лечил бы ее, а ждал бы, пока подрастет и он сможет ее использовать. Пока он думает, что она овощ, она в безопасности. Относительной.

Марек молчал и думал. Вот оно что. Вот про что писал второй еще тогда, давно. Он не знает, кого держит рядом. Ремез держал на поводке видящего через его дочь и не знал, что дочь — тоже видящая. Может, сильнее отца даже.

— Дубрава впереди, — сказал Тихой. — Через километр. Дальше пешком, машину бросим, у них камеры на въезде.

Они оставили машину в лесополосе и пошли через поле, по снегу, к темной громаде бывшего санатория.

Дубрава стояла на отшибе, за старым парком, и когда-то, видно, была красивая, а теперь половина корпусов чернела пустыми окнами, а один, дальний, светился. Три окна на первом этаже горели тускло, ночным светом. Забор был высокий, глухой, с колючкой поверху, а на воротах будка, и в будке горел свет, и сидел человек.

— Охрана, — шепнул Тихой. — Один на воротах, обычно. Внутри еще сестра ночная и врач. Больше никого не бывает.

— А сейчас?

Тихой всмотрелся, и Марек увидел, как он напрягся.

— Машины, — сказал он тихо. — У главного входа. Три машины. Их тут не бывает.

Марек тоже посмотрел. Три черные машины стояли у крыльца, и возле них темнели фигуры, и огоньки сигарет, и Марек сразу все понял, всем нутром.

— Это ловушка, — сказал он. — Тихой. Он тебя ждал.

Тихой стоял и смотрел, и лицо у него медленно сереет.

— Не может быть, — сказал он. — Я никому… я даже жене не сказал, куда еду.

— А ему и не надо было говорить. — Марек говорил быстро, тихо, потому что мозг уже работал. — Он тебя знает двадцать лет. Он знал, что как только с девочкой будет плохо, ты побежишь. И к кому побежишь. К единственному, кто может помочь, — ко мне. Он не за тобой шел, Тихой. Он ждал, пока ты сам приведешь меня. Ему нужен я. Живой и добровольный, помнишь?

Тихой закрыл глаза.

— Тогда уходи, — сказал он. — Уходи, Марек. Я войду сам, я к дочери, а ты уходи, пока не поздно. Я тебя не для того звал, чтоб тебя тут положили.

— Поздно, — сказал Марек.

От машин к ним уже шли. Их заметили. Три фигуры отделились и двинулись через двор к воротам, не спеша, как ходят люди, которые знают, что жертва никуда не денется.

Марек огляделся. Бежать было некуда, поле кругом голое, до леса метров триста, догонят на машине. И девочка была там, внутри, за этими стенами, и время ее шло.

— Слушай меня, — сказал Марек быстро. — Мы идем внутрь. Оба. Он хочет меня добровольно, значит, стрелять сразу не будет. Будет разговаривать. Пока он разговаривает, у нас есть время. Веди меня к дочери. Все остальное на мне.

Их взяли у ворот, обыскали, отобрали нож, и повели внутрь. Было это не грубо, а так, будто провожали гостей. И это было хуже грубости.

Внутри Дубрава пахла лекарствами и старостью, тем особым запахом мест, где долго лежат безнадежные. Длинный коридор, крашенные синим стены, лампы через одну. Их вели по этому коридору, и в конце его была открытая дверь, третья палата, и оттуда шел свет.

Ремез ждал там.

Он стоял у окна, в пальто, и рядом с ним было четверо. А на кровати, под капельницей, под трубками аппарата, лежала девочка.

Марек посмотрел на нее и забыл на секунду про Ремеза, про людей, про все.

Она была крохотная. Двенадцать лет, а на вид семь, восемь. Худенькая, беленькая, почти прозрачная, и кожа как бумага. Она лежала с закрытыми глазами, и грудь ее поднималась и опускалась в такт аппарату, который сипел и щелкал рядом. А над ней, вокруг нее, Марек видел нить. Тонкую, слабую, но настоящую нить видящего, точно такую, как у него самого, только едва тлеющую, как фитилек, который вот-вот погаснет.

И на этой нити висел долг. Черный, тяжелый, чужой. Долг Ольги. Он лежал на девочке и тянул ее вниз, к смерти, и Марек видел, что тянуть осталось недолго. Часы. Может, меньше.

— Проходите, Марек, — сказал Ремез. — Что же вы в дверях. Тихой, и ты проходи. К дочке проходи, чего уж.

Тихой кинулся к кровати, упал на колени, взял маленькую руку в свои.

— Аленка, — прошептал он. — Аленка, папа тут.

Девочка не отозвалась.

— Трогательно, — сказал Ремез. — Правда, трогательно. Я вот смотрю на это двенадцать лет и все не привыкну. — Он повернулся к Мареку. — Ну что, будем говорить? Или опять три дня молчать станете?

— Что тебе надо, — сказал Марек.

— То же, что и всегда. — Ремез развел руками. — Ты. Добровольно. Я устал ждать, Марек, честное слово, устал. У меня Тихой выгорел совсем, толку с него все меньше, а работы все больше. Мне