Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 36

Итак.

Мать убитого мальчишки прокляла убийцу, и проклятие пошло не в убийцу, а в его больную дочь. Ту самую дочь, которую Марек собирался вытащить у Ремеза, чтобы освободить Тихого и сломать машину. То есть теперь, чтобы спасти девочку, ему надо было не только вынуть ее у Ремеза, но еще и снять с нее долг матери, которая снимать его не хочет и имеет на это полное право.

Он стоял в снегу и смеялся, тихо, нехорошо, потому что смеяться тут было не над чем.

Валеру он нашел вечером, в гаражах на Заводской.

Валера был инженер по медтехнике. Шесть лет назад Марек снял с него долг, который бы его убил, а Валера с тех пор считал себя обязанным и каждый год звонил на Новый год, и Марек каждый год говорил, что не надо звонить.

Валера чинил чью-то машину, вылез из-под нее весь в масле, увидел Марека и обрадовался, как ребенок.

— О! Здорово! Ты чего, а? Сколько лет!

— Дело есть, — сказал Марек. — Серьезное. Можешь не помогать, я пойму.

Валера вытер руки о тряпку.

— Говори.

— Ты по частным клиникам мотаешься? Аппаратуру обслуживаешь?

— Ну да. По всей области. У меня договоров штук сорок.

— Мне надо найти одно место. — Марек говорил медленно, чтоб тот запомнил. — Частное. Тихое. Где лежит девочка, двенадцать лет, на аппарате дыхания. Лежит давно, лет десять минимум, а то и с рождения. Платит за нее не семья. Платит контора. Скорее всего через какую-нибудь фирму, чтоб не светиться.

Валера перестал вытирать руки.

— А ты знаешь, что спрашиваешь?

— Знаю.

— Такие дети, они на виду не лежат. — Валера отвернулся, стал складывать ключи в ящик, чтоб не смотреть Мареку в глаза. — Такие лежат там, где не спрашивают. И платят за них те, кому не задают вопросов.

— Ты знаешь такое место, — сказал Марек. Не спросил.

Валера долго молчал.

— Юг области, — сказал он наконец, очень тихо. — Бывший санаторий «Дубрава», на трассе. Сейчас там частный хоспис, вроде как. Восемь коек. Я туда езжу два раза в год, у них аппараты дорогие, немецкие, я такие больше нигде не вижу. Персонал молчаливый. Охрана на воротах. Я один раз спросил, кто платит, мне девочка-медсестра сказала: не спрашивай, Валер, и я больше не спрашивал.

Он повернулся к Мареку.

— Там в третьей палате лежит девочка. Я ее видел через стекло. Худая такая, беленькая. Ей лет двенадцать. Она восемь лет там лежит, при мне ни разу не перевозили.

Марек кивнул.

Вот и все. Пятнадцать лет должников по всему городу окупились за один вечер.

— Валер, — сказал он. — Забудь этот разговор.

— Уже забыл. — Валера криво улыбнулся. — Слушай, а ты не сдохнешь там, а?

— Может, и сдохну.

— Ну, ты это… заходи, если не сдохнешь. Жена пирог печет хороший.

Марек ехал обратно на последнем автобусе, и в автобусе было пусто и холодно, и стекла заросли изнутри инеем.

Он сидел и думал, что теперь надо решать быстро. Долг Ольги пошел. Он уже течет туда, в «Дубраву», в третью палату, к худой беленькой девочке за стеклом. Сколько у нее времени, Марек не знал. Неделя. Может, две.

А еще он думал про то, что Ольга права.

Вот это было самое поганое во всей истории. Что она была права. Что если бы у Марека убили сына и подбросили ему шприцы, он бы, наверно, тоже пошел на кладбище и попросил бы то же самое. И плевать бы хотел на чужих больных детей.

Автобус тряхнуло на переезде.

Марек вышел на своей остановке, за кольцом, и пошел через поле к поселку, по колено в снегу, и было темно, и в поселке горело одно окно, их.

А у калитки стоял человек.

Марек увидел его метров за двадцать и остановился. Он потянулся к Силе, приготовился, и в этот момент человек шагнул под свет, падавший из окна.

Это был Тихой.

Он стоял без шапки, в одном пиджаке, на морозе, и был весь белый, и его трясло. И Марек, глядя на него, понял, что тот стоит тут давно, может, час, а может, и больше, и не заходит.

— Я знал, что ты меня убьешь, — сказал Тихой. Голос у него не слушался. — Ты имеешь право. Я пришел, ты убей, только сначала выслушай.

Марек молчал.

— Она умирает, — сказал Тихой. — Моя дочка. Сегодня утром у нее упало давление, и врачи не понимают почему. Аппараты работают, лекарства идут, все как всегда, а она уходит. И я посмотрел ее нить.

Он сделал шаг вперед, и Марек увидел, что глаза у него совершенно пустые.

— На ней долг, — сказал Тихой. — Чужой. На моем ребенке висит чужой долг, и он ее убивает, и я не могу его снять, я пробовал, я трое суток пробовал, я не могу. — Он захлебнулся. — Марек. Я убил твоих мальчишек. Я знаю. Мне нечего просить и незачем. Но она-то тут при чем.

Он замолчал.

Снег падал на его непокрытую голову и не таял.

— Помоги, — сказал Тихой. — Я тебе за это все отдам. Все, что знаю. Ремеза сдам с потрохами. Себя сдам. Только помоги.

Марек стоял в снегу и смотрел на человека, который две недели назад по приказу убил у него на глазах двоих детей.

И понимал, что сейчас, вот прямо сейчас, ему придется решать. И что как ни реши, кто-то останется без ничего.

Глава тринадцатая. Дубрава

Марек не стал будить первого.

Он тихо собрался, взял из-под половицы деньги, сунул в карман нож, которым резал хлеб, хотя толку от него было мало, и вышел к калитке, где ждал Тихой. Первый спал тяжело, со свистом, и Марек решил его не трогать. Старик и часа бы не выдержал такой дороги, а если бы выдержал, то потом отлеживался бы неделю. Пусть спит.

Лизу он тоже не поднял. Про то, что рядом стоит человек, убивший Славу и Гриню, ей знать было нельзя. Она бы кинулась на него с тем самым топором, и Марек ее бы понял, а времени на это не было.

— Идем, — сказал он Тихому. — Пока темно.

Машину Тихой пригнал сам, старую, чужую, без документов, где взял, не сказал. Они выехали из поселка в четвертом часу ночи и поехали на юг, по пустой трассе, через поля, где не было ни огонька.

Ехали молча и долго. Тихой держал руль здоровыми руками, смотрел на дорогу, и лицо у него в свете приборной панели