Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 99

просторной спальни. Роскошной спальни, выстроенной для меня поработителями. Расхаживал в мягких тапочках, дабы не разбудить Вечерню и не известить охранника за дверьми, что проснулся. Сюда я прибыл пленником – пусть почитаемым, но все же пленником, и оставался таковым. Сколь бы мягкосердечно, даже благоговейно ни обращались со мной Хари Мау и его друзья, на сей счет ни я, ни они сами вовсе не заблуждались.

Однако позволь уж мне быть честным с самим собой – прежде всего, с самим собой – и нынче ночью, и впредь. Со временем положение мое изменилось, изменилось еще до войны. Я – их правитель, их кальд. Я мог бы уехать отсюда, попросту уложив в седельные сумки кое-что из вещей, вскочив в седло и поскакав прочь. Никто бы и пальцем не шевельнул, чтоб помешать мне. Кто бы осмелился?

Да, я сказал «мог бы»… но не могу. Пленник волен бежать, если представится случай, а я ведь не пленник, потому и не могу. Да, я им ничего не должен. Пусть так. Нет, лучше вот как: этому поселению и его жителям в целом я ничего не должен, поскольку был увезен из Круговорота против собственной воли. Но как же быть с отдельными личностями, составляющими поселение? Неужто я ничего не должен ни Хари Мау, ни нашим штурмовикам? Людям, вместе с которыми проливал кровь?

А взять хоть того же Бахара? (Всего один пример, хотя я мог бы привести их целую сотню.) Он тоже один из тех, кто силой завез меня сюда. По моему приказанию он купил лодку, сел в нее и покинул родные места, крайне напомнив мне человека по имени Бивень, давнего моего знакомца. У меня нет ни малейших сомнений: сейчас Бахар трудится, выполняя возложенное на него поручение, и выполняет его со всем возможным старанием. Подтверждают сие три лодки с грузом, с простой, дешевой провизией, присланные нам недавно, и я нисколько не удивлюсь, если завтра к пристани подойдут еще три. Мой приказ он исполнил, не возразив ни словом, оставив мастерскую на подмастерьев. Неужто я ничего не должен Бахару?

Допустим, не должен. Это не так, но допустим.

Тогда что же с моими женами? Пехла и Альбухара ждут малышей. С каждой из них я лежал рядом, каждой нашептывал слова любви, для многих мужчин не значащие ничего. Неужто этим многим уподоблюсь и я, их супруг?

Твердо отвечу: нет. Не уподоблюсь.

И во все свои наставления, обращенные к сыновьям, я искренне верил сам. Согласен, человек я скверный. Жила всю жизнь так считал и был прав. Разумеется, до Шелка мне далеко, но неужели я скверен до такой степени? Да, я оставил Крапиву, но вовсе не бросил ее на поругание и смерть.

Ну и, наконец, Вечерня со всеми прочими ханьцами. Допустим, она сойдет только за жену и значит для меня не больше, чем та же Чанди. Значит ли она меньше? У нее есть мать с отцом, братья с сестрами, двое дядюшек и три тетки. Всех их она любит, но сейчас они во власти тирана, и если Гаон проиграет войну либо сдастся, останутся в его руках.

Вдобавок, если мы победим, я и иглострелом, и всем чем угодно разживусь без труда.

Вижу, я здесь писал о том поселении на берегу великой реки. Кажется, времени с тех пор миновала целая вечность…

Куда же я дел глаз майтеры? Да, разумеется, спрятал в самую глубину вон того, дальнего верхнего ящика. Не уложить ли его в седельную сумку прямо сейчас? То-то она обрадуется!

Да, и ризы. Ризы с семенной кукурузой. Где же они?

Нашел – в недрах платяного шкафа. Глаз Оливин положил в карман. На Зеленом мне посчастливилось проникнуть в секрет, которого ингуми не желали бы раскрывать никому. Да, я обещал хранить его в тайне, но кто когда-либо прочтет все это, кроме меня самого? Вдобавок, молчать я, конечно, поклялся, однако держать в тайне сам факт клятвы вовсе не обещал. Могу не только спасти их, но и пригрозить им, и оба средства без стеснения пущу в ход.

Эту войну мы должны, обязаны выиграть.

А после я отправлюсь домой.

XIII. Братья

Дописав эти слова, «А после я отправлюсь домой», я выкинул последнее из перьев Орева. Теперь пишу обычным – серым, гусиным, как все прочие… а описать, прежде чем наступит тот самый великий день, день, когда я смогу оставить эти края, нужно столькое, что я даже не знаю, с чего начать.

Как там назвал меня тот мальчуган, внук садовника? «Решателем»? Вот и сейчас мне предстоит принять кой-какое решение, пусть даже одно из самых мелких и незначительных: о многом ли написать до отъезда? Поскольку я твердо намерен увезти эту повесть с собой, ты наверняка скажешь: что бы я ни решил, разница невелика. Возможно, но мне нравится ощущение некоей завершенности в подобных вещах, возникающее, когда какому-либо делу подводишь какой-либо итог. Очевидно, изложить на бумаге все я за такой срок не смогу, однако надеюсь довести рассказ до отбытия посадочной шлюпки с Синего. Многие из дней, проведенных в полете, я предпочел бы забыть навсегда, а значит, закончить лучше всего, не добравшись до них, и после этого прекратить писать вовсе.

Однако перед тем как начать, мне следует описать, чем мы втроем занимались минувшей ночью: это, по крайней мере, не займет много времени. Все прошло в точности как было задумано, начиная с принесенной Вечерней записки и далее. Главный садовник, встретивший нас в условленном месте, привел с собой тощую смирную старую корову, и мы, шлепая по лужам, двинулись в путь сквозь пелену теплого проливного дождя. Поднять и сдвинуть камень оказалось намного трудней, чем я думал, глядя, как легко ворочают эти плиты четверо землекопов. Думаю, нам с садовником без помощи Вечерни сия задача оказалась бы не по плечу: мы и втроем-то еле управились. Затем садовник начал копать. Копал он всю жизнь, так что свое дело знает.

Говоря откровенно, под землей я не на шутку опасался отыскать всего-навсего нечто вроде засохшей медузы, труп существа наподобие Крайта. Нет, захороненная под плитой ингума оказалась похожа, скорее, на иссохшие останки ребенка. Возможно, она, даже извлеченная мной из могилы, пыталась, как у ингуми в обычае, прикинуться человеком, но если и так, вышло у нее – ужаснее некуда.

Мы с Вечерней попробовали заговорить с нею. (Вечерню я думал оставить поблизости, в карауле, но дождь лил такой, что корову