Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 90

Так она и сделала, а я, удивив и их с Крайтом, и себя самого, поднял громадную голову и отнес на корму. Там мы уложили ее поперек планширя, завязали петлей веревку, свернутую и убранную Крайтом на место всего пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Скорость мы до сих пор развивали приличную, однако голова камнем пошла ко дну, и Взморник велела мне укоротить буксирный конец.

К вечеру нас сопровождало целое сонмище (назвать их косяком при всем желании не могу) самых странных, самых прекрасных рыбок, каких мне только доводилось видеть, каждая чуть длиннее моей ладони. Рыбы эти светятся сами собой, подобно многим из местных рыб, хотя светящейся рыбы на рынке в Старом Вироне я что-то не припоминаю. Голова у них алая, брюхо бело, как лед, а спина, спинной плавник и хвост – голубые. Все четыре грудных плавника (длиной в целый кубит, благодаря чему эти рыбки способны не только скользить по поверхности, но и летать, будто птицы либо насекомые) полупрозрачны и ночью неразличимы для глаз. Когда они после затени порхают вокруг шлюпа, наподобие роя разноцветных светлячков-великанов, нам действительно кажется, что мы плывем глубоко под волнами, а грот вместо ветров наполняют попутные течения. Взморник заверила меня, что дня за два-три эти рыбки объедят череп дочиста, до последнего волоконца мяса, и рыбки не подвели.

Ну а теперь доброй ночи, дорогая моя Крапива! Мои ночные мысли кружат над твоей кроватью, мерцающие, но незримые, приглядывают за тобой, берегут. Не сомневайся: люблю я тебя всем сердцем.

XII. Война

Сколько времени прошло с тех пор, как я написал все это, насчет головы крушибыка, точно не помню. Могу лишь гадать: столько-то дней, столько-то недель, однако… какая разница? Неделя войны – что год, а уж месяц – и вовсе целая жизнь.

Меня ранило. Вот почему я сейчас снова здесь и, мало этого, располагаю свободным временем на чтение сего хитросплетения полуправд (вернее сказать, откровенных самообманов). Вот почему у меня вновь есть время писать.

Рана пульсирует, ноет невыносимо. Лекарь оставил мне милый на вид горшочек с какой-то грязной клейкой гадостью из высушенного сока некоего растения, которую велел жевать. Когда жую, боль утихает, превращается в негромкий, невероятно далекий барабанный бой, однако думать решительно невозможно. Все вокруг плывет, пляшет вместе со Взморник в пенистых волнах моей мысли, окрашивается в небывалые, невообразимые цвета – и отсветы пламени свечи на лице слепца-Свина, прихлебывающего суп, и Малыш, бросившийся на морского дьявола, и Крапива, вопящая в муках, а после стонущая с облегчением, вслед за Копытом выпуская на свет Шкуру… Нет, если сейчас сунуть в рот щепоть из горшочка розового фарфора, стена этой комнаты покраснеет от стыда за меня, безнадежно погрязшего в жалости к самому себе.

Не верю… не верю, что написал все вышесказанное при свете дня. Может, как раз поэтому и не замечал, сколько в сей повести фальши…

С чего бы начать?

О странствиях в компании Взморник и Крайта сегодня ни слова. На сегодня вполне достаточно свежих, недавних событий. Начнем, пожалуй, с войны.

Нет, позволь прежде отрыгнуть накопившуюся желчь, а после этого я начну с реки. С Нади, с поселения под названием Хань выше нас по течению, с ханьского вторжения и первых боев.

Так. Желчь. Час назад, закончив читать, я ужаснулся собственному лицемерию, а особенно последним нескольким словам, написанным перед тем, как разразилась война. Неужто я вправду думал, будто смогу таким образом врать самому себе и заставить себя поверить собственному вранью? Тогда как все это время воображал себя Шелком, на каждом шагу раздумывая, что бы сказал, что сделал бы на моем месте Шелк? Прежде всего, Шелк сохранял бы беспощадную, неукоснительную честность перед самим собой, и, мало этого…

Нет, хватит. Рука так дрожит, что мне, разгневанному на самого себя, сейчас пришлось отложить перо. Захотелось подняться, отыскать азот, приставить его к собственной груди и нащупать большим пальцем демона. Да, захотелось, однако я чересчур слаб, чтобы подняться с кресла. Тут вошла Моти с бронзовым чайничком и мятным чаем, и я вполне мог бы убить ее – нет, не из неприязни к милой, нежной девочке, но попросту вместо себя. Я подал ей кинжал и велел ударить меня меж лопаток, поскольку мне самому не хватает мужества вогнать острие в тело. Склонил голову, смежил веки… А что, если б она послушалась?

Погиб бы.

Сейчас кинжал – длинный, прямой, прочный – лежит на ковре в каких-то двух кубитах от моего кресла. Обушок его толст, массивен, чтобы клинок не согнулся, случись мне пырнуть кого-нибудь в грудь.

«Кого-нибудь»… то есть кого-то другого.

Кого-то другого, но не себя самого. Нет, с жизнью я не покончу. Если уж мне не хватает мужества жить, сделаю вид, будто наделен им в должной мере, и все же продолжу жить дальше. На поле боя вполне получилось. Как же я был напуган после и как нелепо чувствую себя в эту минуту!

А руки-то, руки-то как тряслись… Хватало меня лишь на то, чтоб сдерживать дрожь в голосе, и то не наверное или же не всегда. Я играл роль героя. Иначе говоря, держался, действовал, как, по собственному разумению, держался и действовал бы, если б вправду обладал непоколебимой храбростью. И люди мне верили. Какими же дураками были мы, все до единого, проигрывая сражение за сражением!

Однако… О вы, боги Короткого Солнца, каково это! Каково это – видеть охваченных страхом людей, останавливающихся, перезаряжающих ружья и снова идущих в бой!

Увы, их, врагов, оказалось намного больше. Откуда мне знать? Все просто. Прислушайся к перестрелке. Три, а то и четыре выстрела с их стороны против каждого с нашей…

«Чура». Так называют здесь сию разновидность кинжала. Пытался я поразмыслить о ней… «чура». Звучит, словно имя одной из моих жен, и, несомненно, вполне может служить женским именем, именем женщины стройной, прямой, смуглощекой, с золотыми кольцами в ушах и в носу. Неизменно верная, Чура оставалась со мною рядом, когда мы мчались в атаку и когда атака захлебывалась, а если не пролила ни единой капельки крови, так это грех мой, не ее. Слава принцессе Чуре, слава!

В Пахароку я выменял на серебро пару больших ножей-секачей. Возможно, каждому следовало дать имя, но этим я так и не озаботился. Если Чура – принцесса, то эти стали мне прачкой и прислугой за все, однако случается