Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 77

Мама лежала ничком в снегу, её утрата резала меня глубоко, до кости. Но потом я увидела моего дорогого папу, что держал меня крепко и твердил мне с малых лет, что я камень, я Гора. И если то была правда, то вид его бездыханного оставил меня грудой обломков.

Я жаждала просто прижаться щекой к его груди и закрыть глаза. Но растущая боль во мне не давала мне лечь и умереть среди родных. То, что началось искрой, было теперь лесным пожаром, ревущим в моих жилах. Говорить об этом смертным — всё равно что говорить о крике глухим. Вы думаете, что знаете эту боль. Но по правде вы знаете лишь её имя.

Грааль выдохнула облако серого дыма.

— Голод.

Я кивнула.

— Поднявшись от тела папы, я пошла на поиски кусочка, чтобы прекратить эту ненавистную боль. Я не нашла еды; дома, таверна — всё спалено дотла. Часовня ещё стояла, но, когда я попыталась войти, путь мне преградила некая незримая рука, некое страшное чувство нежеланности. Когда тёмное солнце целовало горизонт, я встала на цыпочки заглянуть внутрь и подумала, что разум, верно, играет со мной шутки. Ибо, хоть я и видела отражение руин позади меня в тех дымчато-чёрных окнах, себя я в них не видела.

И тогда я услышала это; слабое даже для этих странных новых чувств. Далёкое, но, oui…

Голоса.

Я увидела силуэты на окраине, горящие факелы в руках. Люди, поняла я. Полдюжины по меньшей мере. Я услышала обрывок молитвы, увидела отблеск факела на длинном клинке. И гудение в моём сердце стало гимном, когда я поняла, кто они.

Убежище.

Спасение.

Солдаты.

Я замахала, крича, первые слова, что я произнесла с тех пор, как пала. Но звук был бульканьем, бесформенным и изувеченным. Потянувшись вверх, я нашла лишь несколько жгутов мяса и липких сухожилий под челюстью, а сквозь зияющую дыру, что была моим горлом, свисал длинный тяж мышцы — мой язык, поняла я. Скользкий и сальный от стылой крови.

Я услышала исполненный ужаса крик и, подняв взгляд, увидела тех людей, глаза их широко раскрыты на мне, пока они шарили за оружием. То была пёстрая шайка, скудно вооружённая и едва ли в броне. Я приняла их за солдат, пришедших на помощь Лорсону, но теперь увидела, что они не носят ни герба барона, ни императора, и поняла, кто они на самом деле.

— Воры, — пробормотала Диор.

— Oui, — оскалилась я. — То были годы до того, как Вечный Король пересёк залив Слёз. Но с тех пор как пал мертводень, Нордлунд стал прибежищем для тех, кто кормится со дна, — людей, чьи промыслы зачахли, как солнце, и кто обратился к разбою и делам ещё темнее.

Людей, как эти.

Высокий малый со щетинистой бородой указал на меня: «Чудовище!», а низкий с кривыми зубами заорал: «Семеро Мучеников, убейте его!» И, столь же перепуганная, как они, я повернулась бежать, обратно к лесу и какому ни есть укрытию, что он сулил.

Тогда я услышала ТУК. И, глянув вниз, увидела оперённое древко, торчащее из моего бедра. Вторая стрела угодила точно, вонзившись мне в грудь. Боли как таковой не было, но я всё же ощутила её, пробившую корку онемения, что осела на мне. Подняв взгляд, я увидела зубастого парня с длинным луком, накладывающего ещё одну стрелу.

Я всегда была драчливой, отчаянной девчонкой. Девчонкой, что вымещала чувства руками. И когда его третья стрела вонзилась мне в живот с чем-то близким, но не вполне болью, мои чувства стали ясны, как разбитое стекло.

Ma famille убиты. Мой милый. Моя деревня. И, хотя они чуяли дым, может, даже слышали крики, эти люди пришли не помочь Лорсону в его час нужды. Они пришли обобрать его труп. Если я видела зорче, чуяла острее с тех пор, как пала под зубы того чудовища, то и чувствовала я глубже. И чувствовала я теперь ярость.

Они взревели, когда я ринулась, двигаясь словно в патоке, пока я летела к зубастому лучнику. Я чуяла, как его кишки слабеют, когда он повернулся бежать. И, хотя я тянулась лишь сломать его лук, я кончила тем, что сломала его самого.

Всё было хаосом теперь, люди бежали, другие кричали, храбрейшие шагали вперёд защитить павшего товарища. Но, хотя клинки их кусали глубоко, мне они не очень-то вредили.

Не так, как я вредила им в ответ.

Первого я ударила, когда он пырнул меня, сломав его, точно он был из глины. Я ударила второго в горло, когда он бросился, и, когда он пал, это поразило меня, глубже всякой стрелы в грудь. Тот цвет, тот прекрасный, сверкающий красный брызнул мне на лицо и руки. И жар, что рос в моём животе, вспыхнул, как угли в горне моего папы, разразившись огнём.

Я кинулась, обезумев, забыв время и место, и вжала своё изувеченное лицо в хлещущее горло того разбойника. Человек кричал, пытаясь сбросить меня, но я была глуха ко всему, кроме грома его пульса, когда тот первый дивный вкус коснулся моего языка.

Я тогда умолкла, и бьющиеся о корпус волны были единственным звуком. Диор смотрела на меня с чем-то средним меж ужасом и зачарованностью, дым плыл из её ноздрей.

— Помнишь ли ты первый раз, когда убила кого-то? — спросила я.

— А разве не все помнят?

— Вокруг нашего рода есть мифология, Диор. Жуткое, глупое… вожделение. Менестрели поют о нём в балладах по общим залам, девы шепчутся о нём у огня по ночам. Восторг Поцелуя. Его экстаз. Его блаженство. Но у меня не было создателя, чтобы наставить меня в этом искусстве. Ни малейшего понятия, что я вообще делаю, кроме того, что должна пить, Боже, пить. Не было никакого восторга для того бедного глупца в Лорсоне в тот день, прости его Боже. Я учинила из него месиво всего половиной рта. Он… молил, пока я его убивала. Ревел, как младенец. Я была так же напугана — в таком ужасе, в каком не бывала никогда. Пока те языки пламени не коснулись моей кожи.

— Его товарищи, — задумалась Грааль. — Всё же есть честь меж ворами.

Мы кивнули.