Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 76

Она тогда улыбнулась, совершенно восхищённая.

— Что ж, считай меня заинтригованной.

Мы пожали руки на нашей сделке, кожа Диор тёплая против моей, глаза её в огне. И если я задержалась на миг дольше нужного, то лишь оттого, что в тот миг я чувствовала то же; поднятая ввысь её светом и жизнью, тем святым даром, тем дитятей Бога, тем сияющим осколком небес, явленным на этой бессолнечной земле.

— Идём, — сказали мы. — Час поздний. Тебе пора в постель.

Но она фыркнула тогда, подхватив чашку с досок.

— Единственное, что ждёт меня в постели, — это напоминание, что в ней больше никого нет. А это вот только что стало куда интереснее.

Усевшись, скрестив ноги, она поставила чашку на доски.

— Давай-ка вернёмся к делу, Маленькая Гора.

VII

В ОГОНЬ

И так оно и шло. Мы резали к югу вдоль берега Зюдхейма. Извилистые быстрины и бурлящие рифы, дева-мечница на носу «Искательницы Рассвета» всё указывала нам путь. Ветры гнали нас вперёд, словно сам Бог влёк нас к святому клинку. Но, когда те ветры стихали, Развязанные Диор гнули спины над вёслами и держали нас несущимися над волнами. Сила раба медленно убывает, если он не пьёт регулярно из запястий своих господ, но некой мерой святой крови Диор бывшие клеймёные Дивоков как-то сохраняли свою мощь. Хоакин, и Джакко, и четыре Каллума, и прочие пели гимны Богу и гребли, как одержимые, вёсла опасно скрипели от натуги.

И мы неслись дальше сквозь катящиеся валы.

Матерь Марин всё ещё несла усталость Вечерницы и, хотя мы молились вместе каждый рассвет и закат, проводила большую часть времени в уединении. Феба держалась общества Рейн и Диор и не сводила настороженных глаз с меня. Принцесса и Грааль упражнялись каждый день, но, хоть мастерство Рейн было завидным, формы, которым она учила, были всецело оборонительны — было ясно, что ни одна из оссиек не имела ни малейшего намерения подпускать Диор к битве.

И потому, когда она приходила ко мне каждую полночь, Грааль была голодна.

Наш следующий прорыв пришёл через неделю после того, как она сложила свою иглу из крови. Красная, тяжело дыша, она сумела повелеть единственной дрожащей капле подняться из чашки, блестя, точно крохотная жемчужина. Это длилось лишь миг — Диор выругалась, когда тот самоцвет плеснул на пол. Но, пусть и малый, то был её первый истинный шаг по красной дороге сангвимантии.

И потому пришла её награда.

Я рассказала ей повесть о моей первой встрече с вампиром, которому суждено было стать моим мастером. Но ты слышал эту повесть прежде, сеньор, — как моя мать звала на помощь Вулфрика, когда Габриэль занемог, и как Вулфрик отказался помочь своему сыну. Грааль одобрительно кивнула, когда я рассказала ей о моём гамбите — как я грозила ножом кошке Вулфрика, прежде чем он одолел меня. Я рассказала Диор, как назвала его Чудовищем и как презрение той одиннадцатилетней девочки отрезвило его смертоносную ярость. И когда я заговорила о его предостережении — что мне следует быть осторожной, как я трачу те восемь жизней, что мне остались, — Диор подытожила свои чувства одним словом.

— Козёл.

Наш следующий рубеж настал две недели спустя; Диор наконец сумела поднять содержимое чашки в воздух. Шар крови повис на волосок над краем чашки — бесформенный, дрожащий сгусток багрянца. Она и вправду лишилась чувств от усилия, но то была ещё одна победа. И потому я прислонила её к столбу в сердце нашего места для занятий, чтобы она отдышалась, и назвала ей имя врага, что забрал мою третью жизнь.

— Огонь? — переспросила она.

— Oui.

— Не очень-то тебе с ним везёт, а?

— Нет. Но первый мой с ним опыт был даже хуже того, что дала мне Киара в Кэрнхеме.

Диор откинулась к столбу, пристроив сигариллу на губах нетвёрдыми руками. Похлопав по карманам плаща, она выудила своё истёртое в странствиях огниво, вскинув бровь.

— Не возражаешь?

— Нет, — сказали мы, отодвинувшись на несколько футов. — Ты мало похожа на ватагу разъярённых нордцев, Диор. Ни огниво твоё — на пылающий факел.

Она кивнула, высекла пламя и глубоко вдохнула.

— Разъярённых нордцев, а?

Мы тогда вздохнули, оглянувшись сквозь туманы времени. Я уже говорила это, но быть одной из Верных бывает странно, сеньор. Души, что ты несёшь, разумы внутри… они очень глубоко перетекают в твой собственный. Воспоминания, что тебе не принадлежат, могут подниматься непрошено, лица, что ты никогда не видела, кажутся знакомыми, как лицо друга. Но есть дни, что остаются твоими навсегда.

— Я потеряла вторую жизнь от руки Лауры Восс, — начала я. — Она пришла в Лорсон ради мести, после того как мой брат вмешался в планы её отца. Она убила мальчика, что любил меня, у меня на глазах. Вырвала мне горло и выпила меня до смерти. Но это ты уже знаешь.

— Я не знала, что она убила твоего возлюбленного.

— Его звали Филипп.

— Мне жаль, Селин.

Мы кивнули, воздух сделался тяжёл. Глаза наши сосредоточились на кончике сигариллы, вспыхивавшем, когда Грааль вдыхала. Вспоминая смрад нашей горящей плоти.

— Я очнулась после того, как Лаура убила меня. Ни ощущения прошедшего времени, ни памяти о том, что случилось, — лишь то, что было ужасно. Всё это казалось сном. Но, протерев глаза, я поняла, что они слиплись не от сна, а от замёрзшей крови, и, оглядевшись, поняла, что я не в безопасности в постели дома, а наполовину погребена снегом на лесной поляне. И хотя солнце низко опустилось сквозь ветви, лес был странно ярок.

Тогда я увидела тело Филиппа и вспомнила всё. Но за ужасом того, что сделала Лаура, дивясь, как я умерла и всё же жила, я всё же помнила, что она пришла в Лорсон ради ma famille. И, поднявшись, я побежала домой, две мысли стучали в такт моим ногам по мёрзлой земле.

Мама…

Папа́…

Я бежала, мгла была ярка вокруг меня, не только виды, но звуки, ощущения переполняли. Но одно чувство горело ярче прочих; воздух был полон смрада горелого дерева, и обугленного мяса, и чего-то ещё, чего-то темнее, что кололо острее с каждым шагом к Лорсону. Я схватилась за живот, дрожа, моля, когда вырвалась из леса обратно в деревню, что была моим домом.

Это были