Топить в огне бушующем печали. Том 2 - Priest P大 Страница 72

Быть может, это от холода сердце Шэн Линъюаня колотилось так быстро, словно вот-вот должно было разорваться, до боли в груди.

«Поделом тебе! – подумал дух меча. – Замерзни насмерть, болван! Нет бы осязание обрубить!»

Дух меча был в полном замешательстве и вместе с тем страшно возмущен. Он никак не мог взять в толк, что же такого постыдного в том, чтобы искупаться, что надо закрываться от него. Как будто они раньше вместе никогда не купались!

День выдался хуже некуда: он ужасно хотел груш, но так их и не отведал, потом его ни с того ни с сего заперли в темном чулане, а еще тот размытый силуэт во сне… К тому же его охватило смутное беспокойство о будущем. Из-за всех обрушившихся на него несчастий дух меча показал свой дурной нрав во всей красе и побил собственный рекорд игнорирования человека, с которым был связан. Шэн Линъюаню пришлось полмесяца кряду добавлять в еду по ложке грушевого меда, он чуть ли не давился пищей от отвращения. Старейшина шаманов даже подумал, что тот заболел, и не на шутку забеспокоился.

Да уж, в те времена… он был настолько дерзок с будущим Владыкой людей, что бранил его когда хотел, докучал когда вздумается и постоянно капризничал. Он был еще большим шалопаем, чем Алоцзинь. Наверняка он до смерти надоел Линъюаню, вот его и отшвырнули прочь сразу, как он стал бесполезен, и забыли о нем даже быстрее, чем о шаманах.

Хотя нет… После гибели всего клана шаманов Линъюань по-настоящему горевал – как-никак Алоцзинь и его соплеменники были живыми людьми из плоти и крови, с которыми принц все время проводил вместе.

А он? Кем был он для Шэн Линъюаня?

После того случая принц рос сам по себе, не нуждаясь в его советах. Прежде его высочество закрывал от духа меча свои мысли и чувства либо когда был занят и пытался сосредоточиться, либо после очередной ссоры, когда они дулись друг на друга. Как бы то ни было, всегда существовала какая-то причина. Но теперь вдруг в море сознания Шэн Линъюаня пустота стала возникать все чаще и чаще. Порой он совершенно точно просто сидел, ничего не делая, но все равно не допускал духа меча в свое сознание.

Из-за этого дух меча тоже стал нарочно игнорировать его. Поначалу у него не очень хорошо получалось закрывать свои мысли и чувства, но со временем, после многократных попыток, его божественное сознание окрепло, и он отточил новый навык. Такое поведение напоминало ребяческую месть, и Шэн Линъюань не обращал на него внимания. Так и закончились невинные времена, когда они делили между собой все мысли и чувства.

Вскоре они покинули Дунчуань, и, дабы предотвратить распри среди стаи драконов без вожака, Дань Ли предложил выход: едва возмужавший юноша должен взойти на престол. Под весом тиары, выкованной из железа и крови, все отроческие чувства, хрупкие как крылышки цикады, в мгновение ока обратились в прах. Никакой досадный весенний ветерок больше не тревожил сны Шэн Линъюаня.

Кем был тот человек в его сне? О ком были его мысли, когда он сидел, глубоко задумавшись, в тишине под цветущим грушевым деревом в Дунчуане? Была ли то прекрасная, как весенние цветы, шаманка, или…

Все эти вопросы много лет втайне мучили духа меча, но ответа на них он так и не получил, ибо потом не стало ни Дунчуаня, ни грушевого дерева. И все эти мелкие ссоры и ревность превратились в не стоящие упоминания пустяки и постепенно затерялись в яростных волнах жизненных перипетий.

Сюань Цзи очнулся в специализированной больничной палате при филиале Бюро в Юйяне.

На нем не было ни единой царапины, а вот сердце словно пронзили десять тысяч стрел. Душа болела так, что хотелось вырваться из тела и, ни о чем не думая, развеяться по ветру.

Ему вспомнилось то долгое время, когда он молчал о своих переживаниях, старательно подавляя все, что его волновало, и даже проницательнейший Владыка людей не заметил ни следа тех потаенных мрачных чувств.

Сюань Цзи всегда считал, что его переменчивый нрав обусловлен его не-человеческой природой: он предпочитал новое старому, ни в чем не упорствовал и порой вообще предпочитал плыть по течению. А среди обычных людей чувствовал себя совершенно чужим.

Оказывается, он не был таким изначально. Просто пламя в его груди потухло. И погасил его бессердечный человек, который давным-давно позабыл его среди пыли прошлого и даже не узнал при встрече.

Для него он был… всего лишь мечом.

Конец третьей части

Часть 4. Раб

001

Свобода есть начало изгнания и источник страданий.

Одиночество и невыразимая скорбь поглотили Сюань Цзи. Он лежал в палате интенсивной терапии, неподвижно уставившись на потолок. Была уже глубокая ночь, во всей больнице погасили свет, кругом царила полная тишина.

И вдруг из кромешной тьмы раздался голос:

– Просыпайся.

Звук застал Сюань Цзи врасплох – он чуть не закричал от неожиданности, а душа едва не выскочила из тела. Насилу ее удержав, он наконец разглядел черный как смоль силуэт у окна… Это исполнитель главной мужской роли в его сне или же просто галлюцинация?

Не проронив ни слова, Сюань Цзи прижал руку к груди, пытаясь успокоиться, – сердце, казалось, колотилось прямо в горле, а грудь сдавило так, что он задыхался. Интересно, можно ли подать заявление на компенсацию за душевную рану, полученную на производстве?

В больнице для «особенных» все палаты были одноместными с окнами на юг. Стекла сияли чистотой, а плотные шторы были задернуты лишь наполовину, между ними виднелась тонкая тюлевая занавеска. Сияние луны и звезд смешивалось с отсветом уличных фонарей и проникало в комнату сквозь узоры занавески, при этом старательно избегая человека у окна, словно не решалось его даже коснуться.

Сюань Цзи, сдвинув брови, смотрел на говорившего как пришибленный. На лице застыло необычное выражение: в глазах стояла влага, как будто его только что сильно обидели, он казался уязвленным и слегка съежился, но при этом во взгляде читалось какое-то потаенное, отчаянное, смутное желание.

Шэн Линъюань внимательно посмотрел на него.