Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 56

Последняя Лиат зарычала, чёрные глаза сверкнули.

— Ублюдок.

— И горжусь тем. Лучше, как он так часто твердит, быть ублюдком, чем дураком. Но вы оба дураки, коли верите, будто я не подожгу тот камень под твоими ногами и не посмотрю, как ты по-настоящему пляшешь, если ты не дашь мне того, что я хочу. — Маркиз вскинул подбородок теперь, весь его гнев явлен. — Меня тошнит до зубовного скрежета от твоих оскорблений, щенок. Твоих самодовольных колкостей. Твоего слабоумного заблуждения, будто ты хоть как-то здесь распоряжаешься. Я твой старейший и твой высший. Вся мощь в твоих жилах украдена, а не заслужена. Вся монета, что ты поставила, — пирит, а не золото. И я не стану терпеть твою дерзость ни вздохом долее.

Жан-Франсуа отбросил полу плаща и уселся в кожаное кресло. Мелина поставила ещё один химический шар на стол рядом, открыла бутылку и наполнила кубок до краёв. Когда аромат свежей крови поцеловал воздух, маркиз закинул ногу на ногу и положил хронику на колени, разгладив новую страницу.

— Ты расскажешь мне о Граале. О Матери Марин. Обо всём, что случилось после так называемой смерти Лашанс от рук Бессердки. Если попытаешься обмануть меня — горишь. Если я заподозрю, что ты пытаешься меня обмануть, — горишь. Если оскорбишь меня — горишь. Я маркиз Жан-Франсуа крови Честейн, историк Марго Честейн, первой и последней своего имени, Нетленной Императрицы волков и людей. И с меня довольно твоего дерьма.

Глаза Селин блуждали по маслу у её ног, поднялись к факелам в руках солдат, остановились наконец на Жан-Франсуа.

И медленно она склонила голову.

— Славно сыграно, сеньор.

— Поверь мне на слово, мадемуазель Кастия: это вовсе не игра.

Из плаща маркиз извлёк деревянный пенал, изрезанный двумя волками, двумя лунами. Он вынул перо, чёрное, как ряд перьев, украшавших его плечи, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные, выжидающие глаза.

Селин глубоко вздохнула, и привкус лампового масла стоял в воздухе.

— Приступай, — сказал вампир.

КНИГА ВТОРАЯ

ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ СЕЛИН КАСТИИ

И так завершился мрачный 676 год Империи, когда Пятисложный трон Элидэна осаждали распри всех мастей. Прекрасный Оссвей пал перед Неистовыми, золотой Зюдхейм разорён Пастырями, и ни слова из Тальгоста с тех пор, как Вечный Король сокрушил Веллену двумя десятками лет ранее. Летние ветры нашёптывали о кратком затишье — о тающих реках и ратях Мёртвых, остановленных у бушующих берегов. Но что придёт с зимою?

Кто придёт?

ЛУИС БЕТТЕНКУР, ПОЛНАЯ ИСТОРИЯ ЭЛИДЭНА

I

ОНА ВОСКРЕСЛА

Я никогда не была из тех, кто верит в чудеса, сеньор.

Смрад масла висел в воздухе густой пеленой, рабы-мечники с пылающими факелами замерли на тёмном берегу. Но Последняя Лиат отыскала относительно сухой клочок земли и, отбросив назад полу своего изящного, заляпанного кровью камзола, села, скрестив ноги, на камень. Бледные пальцы были сложены домиком у губ, тёмные глаза устремлены на воду. Когда она заговорила, тихо, под песнь реки, Жан-Франсуа изо всех сил старался скрыть самодовольную улыбку.

О них повествуют Заветы. И летописи тоже. Сан-Антуан, разверзший Вечное море. Спаситель, сразивший войско короля Таддеуса одним взмахом клинка. Даже победа моего дорогого брата над легионами Фабьена в Битве при Близнецах. Но сколько бы раз я ни слыхала эти сказания, жизнь преподала мне один урок, верный и непреложный.

Чудеса — это мифы для таких, как я.

И вот, пока мы висели, обмякшие и почти обескровленные, в объятиях грозной Матери Марин, я была уверена, что вот-вот умру. Тело Марин было телом ребёнка — ей было не больше шести-семи лет, когда её убили, — и облачено в истлевшие чёрные одежды. Но сила её не походила ни на что, ведомое нам прежде: она поднялась из своего гроба и схватила меня так, будто я весила не больше пёрышка. Глаза её были темны, как пустоты меж звёзд, зубы острее любого меча, и они впились нам в горло. И пока она пила меня, я ощутила колоссальную пустоту внутри неё — иссохшую, как засуха, жажду столетия, проведённого во сне, готовую поглотить меня целиком.

Селин помолчала несколько ударов сердца, качая головой.

Не скажу тебе, будто я не боялась. Мука и блаженство были… несказанны. Я чувствовала, как мою сущность вырывают из её причала; как Ангел Смерти раскидывает бледные руки. И всё же, пусть тело моё и будет уничтожено, учение самой Иллии, Первой из Верных, сулило, что душа моя будет пощажена сим причастием. Сохранённая в теле Марин до Судного дня — так же, как я несла в себе всех, кого поглотила в свой черёд. Я слышала теперь их голоса, карабкавшиеся внутри меня; хор всех, кого я пожрала за свои годы, поющий один и тот же зловещий рефрен.

«Теперь ты видишь, Селин Кастия».

«Теперь ты понимаешь, что ты сделала с нами».

А затем, столь же внезапно, как и начала, Марин перестала пить.

Мы висели в её руках, осушенные почти до смерти, мешок тряпья и хвороста. И она оторвала губы от руин нашего горла, мокрые от рассола светлые пряди прилипли к её коже, а бездонные глаза поднялись вверх, вверх, к потолку. К склепу, куда поместили Грааль, — к Гробнице Девы-Матери в подвале собора, высоко над нашими головами.

Красной Дланью Бога нарекли её. La demoiselle du Graal34. Но прежде и пуще всего шёпот, что стал криком, что стал гимном, был прост и правдив, срываясь теперь с уст Марин окровавленным выдохом.

— Сан-Диор.

Марин разжала свою страшную хватку, уронив нас в солёную жижу у своих ног. Мы чуяли застарелую кровь в морской воде, видели каменный гроб, из которого она восстала, ещё запятнанный древней кровью, что пробудила её. Над нами высились статуи Первых Пятерых — тех жрецов ложных богов и нарушенных заветов, обступивших мессию, которого они убили. Глаза Марин сузились при виде их, взгляд скользнул по знакам на их шеях — во́рон, и медведь, и змей, и во́лки, и черепа. А затем она посмотрела на меня.

— Кто ты еси?

Голос её был певуч, по-детски звонок, совершенно несообразен этим бездонным глазам, этой ненасытной пасти. Но я чувствовала силу в ней, помнила крепость её