Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 55

он и его свита спустились, и содержимое того окованного железом сундука звякало и брякало на ходу. Этот путь был теперь знаком — чёрная спираль, ввинчивающаяся в беспросветный лабиринт под Суль-Аддиром, — но привычность не приносила Жан-Франсуа покоя, и всякая забава от неловкости Николетты скоро поглощалась его собственной. Это была темнейшая тюрьма в империи. Каменный мешок, чтобы держать чудовище, более достойное этого имени, чем любое под небесами.

Последняя из Лиат.

Они стояли теперь перед высокими каменными дверями, запечатанными серебряными цепями. Маркиз смотрел, как домоправительница отпирает висячий замок, морщась от ожога серебра на коже. Жан-Франсуа кивнул Дэлфину, и капитан с пятью своими клинками растолкали двери. И с драгоценным томом под мышкой историк ступил в камеру за ними.

Грубые стены. Сырой камень. Совершенно беспросветно. Единственным звуком была подземная река, мчавшаяся во тьме впереди, и единственным ощущением — холодное покалывание на затылке. Жан-Франсуа прошёл внутрь, свет факелов резал сумрак: маленький стол, опрокинутый набок у кромки реки, перевёрнутое кресло рядом, разбитый химический шар. Мелина принялась расставлять всё по местам, стараясь не смотреть на то, что ждало за рекой. Но Жан-Франсуа теперь видел её, таявшую из тьмы, точно призрак, стоявшую на грани света и впивавшуюся в него глазами, чёрными, как воды меж ними.

— Доброго утра, грешник.

Слова были шёпотом, мягким от угрозы, но чудовище, что их произносило, выглядело чем угодно, только не угрожающе. Она была тонкой, хрупкой — дева, навеки запертая в миге своего убийства. Глаза её были черны, как полночь, волосы тоже, прямые, как клинки, и спадали на тонкие плечи, окутанные багряным сюртуком, достаточно изящным для императорского двора. Лицо её было резким в сумраке, но, где некогда челюсти её были заключены в клетку из серебра, вся истерзанная плоть и голая кость, теперь они были обнажены и целы. Клетка сорвалась, когда её брат пытался её убить, а старые её раны были исцелены…

…Что ж. Лишь она да Всевышний знали ту историю.

— Мадемуазель Кастия, — кивнул маркиз. — Bonsoir.

Последняя Лиат склонила голову, оглядывая его, точно волк лань.

— Я удивлена видеть тебя здесь.

— Я полон сюрпризов, мадемуазель.

Мягкий смешок раздался в темноте.

— Я думала, ты будешь морить меня голодом хотя бы ночь-другую в наказание. Ты ведь так любишь свои наказания, не так ли, Жан-Франсуа?

— Иные меньше прочих. Твоё общество, к примеру.

Лёгкая улыбка скривила её рот, взгляд смягчился чем-то, похожим на… нежность. Глаза её блуждали по свите: громадные рабы-мечники с горящими факелами и дубовым сундуком, домоправительница в чёрной бархатной парче, вооружённая лишь золотым подносом, кубком и бутылкой зелёного стекла. Но на ней теперь остановился чёрный взгляд чудовища. Мелина расставила кресло и стол, бутылку и кубок на нём, вновь заняв место подле хозяина. Но Жан-Франсуа ощутил, как она напряглась под взглядом чудовища, и полночные глаза сузились в щёлки, бескровные губы сжались в нитку.

— Драйганн, — прошептала Селин.

— Прочь из её головы, — выплюнул Жан-Франсуа. — Или я оставлю тебя здесь голодать.

Селин моргнула, и Мелина застонала, чуть качнувшись на ногах. Рабы-мечники шагнули вперёд, оттаскивая женщину прочь, когда Последняя Лиат вновь обратила взгляд на маркиза.

— Что ж, мы оба знаем, что это неправда.

— Ты называешь меня лжецом? Чёрный! Чёрный! — кричал котёл горшку?

Селин снова улыбнулась, убрав тёмную прядь с лица.

— Великий собор Марго, — сказала она задумчиво. — Наконец-то состоялся. Нелегко, верно, было заманить тех мух в её паутину. Любопытно, какую приманку использовала Императрица. Но передай своей создательнице наши поздравления с достижением, маленький маркиз. Разве что… ты сумеешь убедить её спуститься сюда, чтобы я могла вручить похвалу лично?

— Ты ходишь по опасной грани, мадемуазель.

— Иные сказали бы, что я на ней танцую, грешник.

— Ты солгала мне о Лашанс.

— Я сказала тебе, что она мертва. Так и было.

— И всё же она жила.

Тогда та улыбка дрогнула, и чёрный взгляд упал на воды.

— Мы оба знаем, что это неправда.

— Разве.

Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. По его знаку рабы-мечники, несшие окованный железом сундук, шагнули вперёд, опустив свою ношу на скалистый берег. Лиат смотрела, как они открывают крышку, являя десятки и десятки глиняных горшков внутри.

— Что это? — спросила она.

Маркиз нагнулся, поднял один из горшков. Он был размером с большую дыню, тяжёл, как камень, глина покрыта глубокой океанско-синей глазурью и запечатана пробкой, обвязанной пенькой. И без единого слова маркиз швырнул горшок Селин в голову.

Она двинулась, без усилия, и сюртук оставил за ней багряное пятно в воздухе. Горшок безвредно пролетел мимо, разбившись с грохотом и расплескав содержимое по холодному камню. Скользкое. Вязкое. Сияющее, как золото, и пахнущее, как…

— Ламповое масло, — поняла она.

Ещё один грохот раздался в камере, ещё, ещё, и маркиз отступил, пока его рабы швыряли горшок за горшком через реку. Ни один, разумеется, не задел Селин — слишком стремительна, слишком умна, — она проскальзывала меж градом падающей глины, как нож меж рёбер. Но камень под её ногами вскоре покрылся маслом, несколько капель брызнули на её сапоги до колен, поблёскивая отражениями факелов. Теперь они выстроились на берегу — дюжина мужей с горящими факелами в руках, готовых метнуть их через пропасть.

— Ты лгунья, как и зовёт тебя твой брат, мадемуазель Кастия. Но в иных вещах ты дала мне правду. — Губы Жан-Франсуа скривились. — Твой страх огня, к примеру.

Полночные глаза впились в Жан-Франсуа, распахнутые.

— Ты не посмеешь…

— Это ты умеешь читать мысли, мадемуазель. Так загляни в мои теперь и скажи мне правду. — Историк шагнул к кромке воды, нахмурившись. — Не посмею ли я?

Селин впилась в Жан-Франсуа взглядом, безмолвная, как залитый маслом камень.

— Ты в глубочайшей, темнейшей яме во владениях моей Императрицы, — прошипел маркиз. — Те глупцы, что звали тебя другом, убиты. Те басни, на которые ты возложила надежды, размотаны. И единственный живой человек, которого ты могла бы назвать роднёй, уже продался за возможность увидеть, как тебя зарежут, точно свинью, каковой он тебя и зовёт.

Она напряглась при этом, губы оттянулись от клыков.

— Габриэль.

— Твой брат предал тебя. В башне прямо над твоей головой он последние несколько часов уютно потягивал лучшее из погребов моей создательницы и пел, точно жаворонок. И единственной шпорой, что я дал его песне, было обещание, что он