Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 55

обняла меня, как старшая сестра, крепко прижав к груди. От нее пахло мылом с гранатовыми нотками. Как всегда. Ее сердце колотилось часто, слишком часто, будто оно было запертой голубкой в клетке, которую вот-вот принесут в жертву Венере. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать – потому что все внутри стягивалось в клубок и слова уже казались бессмысленными.

– Я так рада, что ты жива, – наконец прошептала она. Я сильнее сжала ее талию, впитывая в себя тепло ее рук, звук ее дыхания.

Я улыбалась впервые за долгое, слишком долгое время. Я даже не осознавала до этого момента, как сильно скучала по ней. Как скучала по простым вещам: по знакомому запаху, по ее заботе, по легкой укоризне в голосе.

– Ты хорошо выглядишь, – только и смогла вымолвить я, неловко вытирая уголки глаз.

Теренция усмехнулась.

– А тебя стоит хорошенько отмыть, – сказала она, когда ее пальцы застряли в моих спутанных, пропитанных потом и кровью волосах. – Пойдем.

Она повела меня через коридоры, выложенные вердским мрамором, с нишами, где стояли статуи героев, поэтов и философов. Свет ламп отражался в полированной штукатурке стен, а за окнами – сумерки – было то ли утро, то ли вечер, распознать было сложно. Дом казался бесконечным: переходы, арки, раздвижные панели с резьбой. В воздухе висело все то же ощущение приглушенного богатства. Так строили дома только для тех, кто знал, что власть у них в крови.

Мы вошли в тепидарий – маленькую обогреваемую комнату. Рабыня помогла мне раздеться. Я привыкла быть при Теренции нагой – она сопровождала меня в термы с самого детства. Тело мое было исцарапано, в синяках, но меня это не смущало.

Она провела меня в кальдарий[30], и, когда теплая вода коснулась кожи, я едва не застонала от облегчения. Рабыня начала натирать меня мягкой губкой с медом и маслом ириса. Когда она добралась до головы и коснулась затылка, я заскулила от боли.

– Тс-с, – прошептала Теренция, гладя меня по намыленному плечу. – Да, здесь… небольшая рана.

После бани она надела на меня тонкое, дорогое, но внешне скромное латтанское платье цвета морской пены. Ткань мягко ложилась по телу, платье запахивалось на пояс с золотым шнуром. Волосы остались мокрыми.

– Времени нет, – сказала Теренция, проводя гребнем по моим выгоревшим прядям. – Слава богам, что тебе их не сбрили.

– Я очень сопротивлялась, – ответила я и слабо улыбнулась.

Внезапно дверь распахнулась.

Вошли двое преторианцев – те же, что провожали меня в триклиний. Их лица были каменными. Наплечники отливали бронзой, за поясами поблескивали гладиусы.

– Пора, – сказал один из них.

Я не сдвинулась с места.

– Куда?

– Нам пора, – повторил он с нажимом.

Я окинула взглядом Теренцию – в ее глазах отражалась тревога. Я медленно встала. Мне было уже все равно, куда меня ведут. Лишь бы Джеди был жив.

Мы шли по дому. За окнами алело солнце, отбрасывая тени на фрески: фигуры на стенах будто оживали и следили за мной. Мы подошли к двери, вырезанной из ясеня, украшенной вставками из бронзы. Один из стражей взглянул на другого, и оба пропустили меня вперед.

Я вошла.

Большая библиотека. Пол – полированный черный мрамор, стены от пола до потолка прорежены полками с пергаментами и свитками. Запах старого папируса, сухих трав. В углу стояла бронзовая статуя Афины с копьем. Свет ламп бросал желтое мерцание на высокие своды, где в кессонах прятались позолоченные орлы. На диване, в багровой тунике, сидел отец. Читал знакомый мне свиток. Его лицо было спокойно, губы едва шевелились.

– Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει[31], – сказал он, не оборачиваясь.

– Когда Гераклит это говорил, он не знал о твоей любви к нему, – ответила я, стоя на пороге.

Он усмехнулся, наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось старше при таком свете.

– Это не любовь. Он мой проводник на пути к познанию, – ответил он. – Хотелось бы, чтобы ты это понимала. Чтобы ты… понимала меня.

Я вошла без приглашения медленным шагом, не сводя с него взгляда.

– Не к добру людям исполнение их желаний, – сказала я, цитируя его любимого «плачущего» философа.

Он рассмеялся, как будто все это было игрой. Как будто не он бросил меня в темницу на перевоспитание. Как будто мы до сих пор семья.

Все вокруг будто размывалось – фрески, мозаики, орнаменты. Остались только я, он и осознание того, как далеко все зашло.

– Сколько дней? – спросила я наконец.

– Лишь четыре, – спокойно ответил он.

Я переступила с ноги на ногу. В теле поселилась слабость, как после болезни. Четыре дня – а казалось, прошла вечность.

Он вновь опустил взгляд на свиток. Молчание тянулось, как нить, готовая порваться. Минута. Вторая.

– Должно знать, – наконец сказал он, – что война общепринята, что вражда есть δίκη[32] и что все возникает через вражду и взаимообразно.

Я знала, что он имеет в виду. Улавливала каждый слой его мысли, для этого отец и приставил ко мне Онесикрата. Но знание не помогало проглотить страх и унижение, которое я испытывала. Я сглотнула. Сжала кулаки. Подошла к нему вплотную, не отводя взгляда от его лица, хотя каждая часть моего тела сопротивлялась.

Он не шелохнулся. Смотрел сквозь меня – как будто я была призраком, которых он привык отпускать. Но временами взгляд все же фокусировался, и в эти мгновения я ловила себя на мысли, что все еще боюсь. Он казался почти умиротворенным – словно все уже было решено.

Я опустилась на колени и низко склонила голову, будто он все еще был императором. Кровь стучала в висках.

– Прости меня, отец, – прошептала я, борясь с тошнотой. – Во имя богов, прости меня. Дочерь свою. Кровь свою.

Я коснулась лбом его ноги, и он позволил этому случиться. Услышала, как он медленно сворачивает свиток – пергамент зашуршал, как сухие листья. Он положил его на резной столик и глубоко вдохнул.

– Дочь, – сказал он тихо, и его голос стал не таким, каким он звучал на собраниях Сената или перед легионами. – Я не говорил тебе этого. И матери твоей – нечасто. Но вы моя семья. И я люблю вас. Не меньше, чем свою страну.

Он положил ладонь мне на голову, гладя мои влажные волосы. Я не дрогнула – не могла себе позволить, хотя все внутри противилось этому.

– Я прощаю тебя. Конечно, прощаю. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он крепко взял меня за подбородок и заставил поднять лицо. Его пальцы были холодными, сильными и