Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 54

Когда Эней все же уплыл, оставив ее навсегда, Дидона развела костер, чтобы сжечь его одежду. Но сожгла не ткани – а свое сердце. Пронзила грудь мечом, который он оставил, и прошептала перед смертью: «Пусть из моих костей восстанет мститель!»

И так судьба Дидоны слилась с судьбой Карфагена. И так зародилась ненависть ханаанцев к Роулу.

Я замолчала. Комната наполнилась тишиной. Я уже подумала, что брат уснул, но тут он приподнялся на локтях, открыл один глаз – и спросил:

– Это правда?

Я усмехнулась и пожала плечами:

– Эту историю написал Вергилий. Спросишь потом у него сам.

Лоллиан поежился, устроился поудобнее на подушке и уже сонным голосом попросил:

– А можно еще одну? – Его маленькие ножки задергались под одеялом – так он делал всегда, когда надеялся уговорить.

– Ну уж нет, – запротестовала я, поднимаясь с постели. – Обещаю рассказать тебе что-нибудь завтра.

– А послезавтра?

– И послезавтра, – прищурилась я. – А потом – перерыв.

Он немного подумал и, как взрослый, сказал:

– Договорились.

Мы пожали друг другу руки, торжественно и всерьез. Я поцеловала его в лоб, поправила одеяло и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Глава X

Первое, что я ощутила, когда пришла в себя, – не боль, не страх, а сухость. Мучительная сухость во рту. Губы потрескались, язык казался чужим, шершавым, как камень. Затем медленно пришла боль: тупая, тяжелая, будто гвоздь, вбитый в затылок. Я с трудом пошевелилась. Мир вокруг оставался черным – не просто темным, а черным, как смола.

Я попыталась проморгаться – бесполезно. Темнота не отступала. Было холодно. Влажно. От стен тянуло сыростью. Меня как будто похоронили заживо. Под рукой была жесткая, крошащаяся солома, перемешанная с землей. Воздух был спертым и пропитанным металлом и плесенью. Где-то в углу слышалось тихое шевеление – крысы?

Я поднялась, опираясь о каменную стену, пальцы наткнулись на шершавую кладку. Я сразу поняла – это была custodia publica – латтанская тюрьма. Та, куда сажают не ради перевоспитания. А для того, чтобы изолировать и подавить.

– Джеди? – Мой голос прозвучал слишком резко, слишком громко и отдался звоном в черепе.

Я шарила руками по каменной кладке, пока не наткнулась на что-то. Холодное железо. Дверь. Я навалилась на нее плечом – бесполезно. Вспышка боли отозвалась где-то в висках. Я зажмурилась, задыхаясь от боли.

– Отец? – мой голос дрогнул. – Отец! – уже громче.

Я забарабанила кулаками в дверь. Звук отражался от стен, ударяя мне в голову. Никто не отвечал. Я продолжала стучать, пока пальцы не заболели, а голова не закружилась. Так мало сил. Меня словно выжали.

– Джеди… – прошептала я едва слышно.

В углу опять зашуршали крысы. Противный писк. Я спиной сползла вниз, пока не села на холодный камень. Обняла себя. Попыталась сглотнуть слюну, но во рту было суше, чем в пустыне Имути-тау. Грудь сжалась. Слезы навернулись не от страха, а от бессилия.

Сколько прошло времени – я не знала. Я засыпала и просыпалась, слабея все больше. Пищание крыс стало единственным звуком, напоминавшим, что я все еще не умерла. В какой-то момент я смирилась с мыслью, что ослепла. От голода кружилась голова, но жажда мучила сильнее – тело начинало гореть изнутри, а снаружи покрывалось мурашками от холода.

Я думала: о маме, о Хафре, о Хенсе. О Лоллиане, об отце, об Альбусе. О Кеметимибе. О Джеди. Навязчивые предположения о том, что с ним сейчас, съедали меня изнутри.

Глава XI

Когда дверь, наконец, открылась и поток тусклого света ударил мне в лицо, я не смогла даже поднять голову. Только ощутила, как затылок ударился о камень. Меня схватили под руки и поволокли. Молча. Как мешок. Но в тот момент мне было все равно.

Меня посадили на что-то мягкое. Я разлепила веки.

Свет. Все-таки не ослепла. Яркий, но мягкий. Масляные лампы. Триклиний. Подо мной – мягкая подушка с вышитыми на ней птицами. Передо мной – стол, а на нем гидрия.

Я даже не задумалась о том, что содержимое могло быть отравлено. Я вцепилась в него и опрокинула, вливая жидкость в иссохший рот. Вода потекла по подбородку, заливая грудь. Шея была мокрой, но я продолжала пить глоток за глотком, задыхаясь, захлебываясь. Только когда гидрия опустела, я смогла перевести дух.

Я откинулась назад, к горлу подступила тошнота, внутри все равно растекалось блаженство. Я впервые за… за сколько? за сколько-то времени снова ощутила себя живым существом.

Я медленно подняла голову. По комнате ходили двое мужчин в легионерской форме. Один поставил новую гидрию. Второй молча выложил на стол еду. Без капли заботы или жалости.

– Ешь. Придет рабыня, оденет тебя, – произнес второй, и мужчины вышли, не глядя на меня.

Я моргнула. Что происходит? Может, это тоже безумный сон?

Я смотрела на еду: яйца с рутовым листом, курица в апициевом соусе, финики, фаршированные орехами, паста из зеленых оливок – мамино любимое блюдо. И мульсум – сладкое вино, тягучее, как мед.

Я ела все руками, как варвар. Проглатывала не прожевывая. Я не могла остановиться. Я ела и пила, пока живот не раздулся до боли. Лишь тогда позволила себе снова откинуться назад.

Я лежала на мягком ложе, не шевелясь, и смотрела в потолок. Под спиной – мягкий матрас, устланный латтанским пурпуром, под щекой – вышитая подушка. Пальцы и рот были испачканы в масле, а в воздухе стоял тяжелый аромат меда и вина.

Голова гудела, тело было измотано, как будто я бежала из самого Марафона[28]. Я смотрела, как свет от ламп, поставленных в нишах, скользит по расписному потолку. Кассетоны над головой, инкрустированные слоновой костью и золотом, изображали миф о Тарпее[29]. Все казалось одновременно знакомым и чужим, как сон, где узнаешь дом, в котором никогда не жила.

Откуда-то доносился плеск воды – или от внутреннего бассейна, или из фонтана в атрии. Я лежала и старалась дышать ровно, будто от этого зависела моя жизнь, но в глубине души я понимала, что уже давно за нее не отвечаю.

Дверь тихо открылась.

Я медленно села. В проеме появилась Теренция. Ткань ее синей туники колыхалась от легкого сквозняка, волосы были аккуратно закручены в сложный пучок. Я подскочила и подбежала к ней. Она