Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская Страница 47

Последнее, что всплывало в памяти, – очередная тренировка в сферистериуме. Метание копья. Тогда еще отец пришел понаблюдать за мной. Я промахнулась, и он ничего не сказал, но его взгляд был очень строг.

– Давай отойдем чуть подальше. Не хватало еще разбудить весь лагерь, – предложил Джеди.

Мы захватили бурдюки с водой и прошли несколько десятков петриков от костра, туда, где песок уже начинал остывать под ночным воздухом и приятно щекотал ноги.

– Не смей поддаваться, – предупредила я, вставая в стойку напротив. Он нервно провел ладонью по выбритой голове, и снова мне почудилось в нем что-то от Хафры.

– Постараюсь, – с усмешкой ответил он.

Я атаковала сразу – выпад, еще один, третий. Джеди не успевал отражать удары.

– Так никто не дерется на хопешах! – вспыхнул он, когда я уложила его на спину и направила изогнутое лезвие к горлу.

– В бою важна не техника, а победа, – выдохнула я и протянула ему руку.

Он с легким замешательством принял помощь и встал, отряхиваясь. А я… я едва могла сдержать улыбку. Мышцы пылали, кровь бурлила – как же я скучала по этому чувству.

Мы сошлись почти без слов – и все вокруг исчезло. Был только он, хопеш в моей руке и ритм моего дыхания, сливающийся с ударами сердца.

Металл пел в ночи – глухо, туго, сдержанно. Я атаковала быстро и уверенно, как учили меня лучшие наставники Латтании. Джеди старался – ловко уводил лезвие в сторону, отшагивал, делал обманные выпады, но я чувствовала каждую его мысль до того, как он сам успевал ее сформулировать. В бою он был еще юнцом – хорошим, старающимся, но все же юнцом.

Я шла вперед: шаг, поворот корпуса, острие вбок, потом – хлесткий удар по бедру. Он успевал парировать, но пальцы его скользили. Снова удар. Поворот. Скрежет. Потом резкий выпад – и он едва не потерял равновесие.

– Еще не устала? – бросил он, чуть отдышавшись.

– Нет, – коротко ответила я и пошла на него с новой волной ударов. – Я готова заниматься этим всю ночь.

Мы кружили друг вокруг друга, как два хищника. Его лезвие скользнуло по моему, он снова отступил. Одна нога съехала – я могла воспользоваться этим, но не стала. Дала встать. Он посмотрел на меня, благодарно кивнул и пошел в атаку сам.

Теперь оборонялась я. Его удары стали шире, грубее, в них начала пробуждаться настойчивость. Я блокировала, шагала вбок, чуть наклоняла корпус – и снова переходила в атаку, чуть ли не танцуя. Песок под ногами был мягким, но каждая моя точка опоры была верна. Я чувствовала оружие, как продолжение тела. Я снова была собой.

Потом я развернулась и легким движением сбила его с ног. Лезвие уперлось ему в грудь, а я стояла над ним, тяжело дыша, глядя прямо в глаза. Он рассмеялся, не злобно – почти с восхищением.

– Я сдаюсь. Сегодня точно не мой вечер.

Я протянула ему руку, и он неуверенно, но с достоинством поднялся.

Один бой сменялся другим, и снова – победа за мной. Джеди, хоть и старался, уступал почти всегда. Почти.

Только однажды ему повезло.

Послышался звук шагов. На мгновение отвлекшись, я пропустила удар и Джеди свалил меня на спину.

– Ложитесь спать, ваше величество, – с насмешкой произнес вадж, скрестив руки на груди.

Это подошел Кеметимиб, разбуженный шумом боя.

Глава VII

Следующий день выдался еще тяжелее, чем предыдущий. Жара стала еще более густая и клейкая – казалось, ею можно захлебнуться. Воздух дрожал над песком, будто сама земля была недовольна такой погодой. Колодцы попадались все реже, и вода в бурдюках почти сразу становилась теплой: пить ее было все равно что глотать пар.

Джеди не отходил от меня ни на шаг. Он все так же молчал, но, как только я задавала ему вопрос – пусть даже самый незначительный, – сразу оживал, улыбался, а потом незаметно ускорял своего осла, чтобы поравняться со мной.

Я думала о Хафре. О том, что он сейчас делает, что чувствует. Думала о маме. Снова вспоминала ее слова: как легко жрец может стать царем, если власть в стране ослабевает. Я старалась гнать тревогу, как отгоняют назойливых мух, – но она была настырной. Она возвращалась снова и снова, прилипала к вискам, к шее, к солнечному сплетению. Весь день хотелось спать – не от усталости, а от этого вязкого напряжения внутри.

Когда мы наконец добрались до привала, солнце почти скрылось. Я легла на циновку в ожидании ужина, закрыла глаза – и открыла их только на следующее утро, под запах разогретых лепешек.

Следующим днем мы повстречали караван торговцев. Оказалось, что пыльная, уставшая колонна двигалась из Лептиса – прямо оттуда, куда мы направлялись. Мужчины сгорели на солнце, почти не переговаривались, а если и бросали пару слов, то говорили лениво, по-латтански.

Завидев нас, они остановились. Кеметимиб вышел вперед и, не теряя ни капли достоинства, объявил:

– Склонитесь перед своей царицей, – проговорил он на латтанском.

– Salvete! – поздоровалась с ними я.

Торговцы удивленно переглянулись. Видимо, они никогда не встречали царя Масерии, тем более говорящего с ними на их родном латтанском. Они медленно поклонились. Один из старших что-то пробормотал, потом рассмеялся и достал из сумы две большие гидрии с вином. Подарили грязными руками от чистого сердца.

Вино было горячим, так что мы отложили его на вечер. Караван отправился дальше, а возгласы взбудораженных торговцев еще долго доносились до нас. Я лишь усмехалась. Встреча с ними странным образом подбодрила меня.

С каждым следующим шагом лошади я чувствовала, как приближаюсь к родине. Я почти слышала, как шумит море у берегов Лептиса.

– А какой он, Лептис? – вдруг спросил Джеди.

Жара к тому моменту уже отступила, вечер обволакивал нас багровым светом, и каждый предмет отбрасывал длинную тень. Мы жмурились от закатных лучей. Я улыбнулась.

– Лептис… – протянула я. – Там пахнет солью, жареной рыбой и дымом – и в порту, и в императорских покоях. Mare Nostrum[18] кажется бескрайним. Мрамор блестит на солнце, как мед, а арки такие высокие, что тебе покажется, будто ты входишь в открытый храм Амона. Лептис всегда живой. Там всегда кто-то что-то празднует. Но больше всего он славится своей ареной. Гладиаторскими боями. Мой отец любит их до безумия. Он говорил, что в крови рождается слава. И что Лептис –