Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 224

— Да здравствует Дом де Леон!

— Но они тебя бросили.

Последний угодник-среброносец поднял взгляд от химического шара.

— Лаклан, — сказал Жан-Франсуа. — Шарлотта. Они бросили тебя, спасая собственные шкуры.

Габриэль покачал тогда головой, глаз вспыхнул, когда он вздохнул.

— Мне жаль тебя, вампир.

Тишина зазвенела в камере, долгий и пустой миг.

Жан-Франсуа нахмурился, постукивая пером по странице.

— Солдаты Леона надвигались, — продолжил Габриэль. — Горящие стрелы чертили ночь, пехота неслась под прикрытием своих лучников. Несметный Легион выливался теперь в Рив-Кёр, и я слышал битву в городе за ним. Но под командованием Шарлотты армия Леона хлынула вверх сквозь разбитую оборону Нора. Я увидел в том стратагему — ту же, что Лаки применил у Мэргенна; Мёртвые вдавливались в Кёр, но наши войска заходили им за спину, ловя их меж молотом и наковальней. И я понял, что мы ещё можем выиграть эту ночь.

Красная слюна капала меж моих клыков, пока я выползал на четвереньки. Мои окровавленные, сломанные пальцы нащупали Пьющую Пепел, медленно сомкнувшись на её рукояти.

«Жив эш’надай-дов нем да».

«Четыре сто-сто-сто-столовые ло…»

— Ради бога, Пью, д-дай уже п-передохнуть.

Я вложил её в ножны, пытаясь встать, но рухнул на колени. Сильные руки схватили меня тогда, сияние серебра окутало меня, точно объятия старого друга.

Объятия брата.

— Выглядишь как дерьмо, в которое вступили дважды, ты, корявый ублюдок, — улыбнулся Лаклан.

— Мне тридцать четыре, мелкий ты з-засранец.

Я схватил его крепко, не в силах даже встать. Но Лаки держал меня прямо, шаря в своём бандольере в поисках трубки. Пока он заряжал дозу, пока люди Леона лились вверх по берегам сквозь разбитые стены Рив-Нор, я устремил глаза на их командира, что шагала по льду ко мне. Она оглядела меня с кривой улыбкой, тёмный глаз блеснул, когда она заговорила.

— Малость перегнул, мне показалось.

Я кашлянул кровью, вопросительно приподнял бровь.

Шарлотта покачала головой.

— «Важнее всего последняя страница нашей жизни»?

Она полезла в свой хауберк и протянула его обратно — дневник, что я подарил ей у Сан-Максимилля, вместе с теми прощальными словами. Книга была раскрыта на последней странице, и там, на заляпанном кровью пергаменте, я увидел послание, что написал для неё.

— Достаточно ли ты её любишь, чтобы за неё умереть? — пробормотал я.

Шарлотта улыбнулась тогда.

— Из тебя вышел бы хороший барон.

Я притянул её в яростное объятие, слёзы жгли мои глаза.

— Из тебя выходит лучше.

— Трогательно, де Леон.

Жан-Франсуа перевернул страницу, медленно обмакивая перо.

— Весьма трогательно, право.

Шоколадные глаза покосились за реку, бровь выгнута.

— А где были вы во время этого душещипательного воссоединения, мадемуазель Кастия?

Лиат понурила голову, чёрные занавеси волос свесились ей на лицо.

— В крови по локоть, маркиз. Те врата были открыты нашей рукой, и всякая смерть после была ещё одним пятном на нашей душе. Но, когда мы вновь собрались на крыше в Рив-Кёр, глаза наши были на деле прикованы не к драме внизу, а к тому, что за ней.

Взгляд Селин уплыл теперь к реке, к тем чёрным и несущимся глубинам.

— Пока мы проливали свою кровь в привратной башне, одна крохотная её капля заползла дальше в шатёр Вечного Короля. И, пока мы сражались, она наблюдала.

Компания там была, безусловно, странной. Ибо, пока десятки тысяч людей и трупов вели кровавую битву всего в нескольких милях, собрание внутри того шатра было безмятежным. Вечный Король сидел во главе стола, чёрный взор поднят, направляя битву через умы своего выводка. Его присутствие заполняло комнату. Леденило саму кровь. Вдали слышались звенящие рога, гремящие пушки, но тот Двор Крови был совершенно недвижен.

Батист Са-Исмаэль сидел у жаровни с тихо тлеющими углями, дрожа в той страшной стуже. Его муж сидел подле него, напряжённый, как сталь. Аарона разоружили, но связывать его было мало смысла — он не смел поднять и пальца на вампира столь могущественного, как Первый из Пятерых. Вместо того он сидел, сцепив руки, бледно-голубые глаза на фарфоровом ангеле напротив.

Пейшенс рисовала сцены битвы, почерпнутые из ума тёмного отца во главе стола. Она набрасывала со сверхъестественной быстротой, с выворачивающей нутро точностью — мгновения геройства, и резни, и всего, что меж ними. Она сидела на коленях у Морганы, чёрные глаза Принца прикованы к Аарону, тишина звенела, точно погребальные колокола.

До тех пор, пока Габриэль не сразил Эттьена.

Фабьен Восс имел обличье ожившего мрамора. Прекрасный, несомненно. Но холодный. Твёрдый. Воссов назвали не за сталь их кожи, но за железо их сердец, и легко было бы поверить, что их прародитель столь же неспособен чувствовать, как камень, на который походил. Но, когда мой брат осенил горло Чёрного Ворона кровью Диор, та маска треснула. Лишь на волосок. На толщину волоса. Но за ней, разбежавшись рябью по каждому уму в том шатре, по рабам снаружи, по городу за ними, мы ощутили ярость раскалённую добела.

Моргана смотрела, как её отец медленно поднимается, и, хоть она не произнесла ни слова, мы знали, что они говорят без слов. Пейшенс подняла глаза от своих набросков.

— Папаша Фабьен? Что случилось?

— Храбрый и благородный папа твой… дурно себя ведёт, голубка моя.

— О нет. Ты… сердишься на него?

— Ужасно.

Восс покосился на Батиста, лицо чернопалого было бескровно. Страх охватил нас тогда — за то, что это чудовище может сделать с друзьями Габриэля или нашей племянницей в своей жажде мести.

— Боюсь, братья у тебя кончились, милая моя, любовь моя, ангел мой дорогой.

Придворные Восса переглянулись, страх в глазах с кровавой каймой. Аарон ощетинился, кулаки сжаты, обречённый с самого начала, но всё же готовый умереть, защищая своего возлюбленного. Но Восс не сделал ни движения к каре, опустившись вместо того на колени подле своей юной дочери. Девочка выглядела по-настоящему расстроенной гибелью Эттьена, но он лишь улыбнулся, обхватив её щёку.

— Придётся нам сделать тебе ещё, а?

Пейшенс ответила на улыбку Фабьена.

— Oui.

Вечный Король вновь взглянул на Батиста.

— Этот достоин, как думаешь?

Выводок Восса как один обратил взор на чернопалого, враждебность сочилась в самом воздухе. Мы