Сага об Элрике Мелнибонэйском - Майкл Муркок Страница 175

взмолился ко всем на свете богам… А меч продолжал свою игру. Пробовал жертву на вкус. По капле выпивал кровь. Эльрик же, бесстыдно издевавшийся над едва живым от ужаса человеком, ни на секунду не прерывал заунывной песни без слов. Эта песня то становилась громче, то вновь стихала, и невозможно было поверить, что человеческое горло способно издавать подобные звуки. Песня звучала и звучала, а солдат умирал, наблюдая, как меч отсекает куски его плоти и они неслышно падают наземь…

Оуна зачарованно глядела на происходящее. В этом она была истинной дочерью своего отца. А я, не стану скрывать, то и дело отворачивался, не в силах видеть мучений жертвы. Впрочем, даже когда я отворачивался, перед моими глазами все равно стоял Эльрик — голова запрокинута, алые глаза устремлены в непроглядную тьму, рот раскрыт то ли в песне, то ли в крике, белая кожа тускло светится, огромный черный меч в руке пожинает кровавую жатву. А от песни было не укрыться, она настойчиво лезла в уши, с каждым тактом мелодии обретая дополнительную силу.

Самое жуткое заключалось в том, что благодаря колдовству Эльрика солдат не терял сознания. Он стоял на коленях перед моим двойником — я видел кованые подметки его сапог, — и из глаз его текли смешанные с кровью слезы, а меч Эльрика срезал эти слезы со щек жертвы вместе с плотью.

Слава богу, пение Эльрика заглушало вопли нациста, его истошные мольбы о пощаде и исполненные боли стоны.

Человек и меч действовали заодно — два разума слились воедино, соединенные кощунственной порукой. Я никогда не думал, что мой Равенбранд будут использовать таким образом. Прикосновение Эльрика словно пробудило в мече все дурное, что накопилось в нем за многие века. Алые руны на лезвии пульсировали точно артерии. Клинок с наслаждением чертил кровавые линии на теле несчастного солдата.

Более отвратительное зрелище трудно себе представить…

Я вновь отвернулся. Но тут Оуна судорожно вздохнула, почти всхлипнула, и я снова повернулся к Эльрику и его жертве.

Над телом солдата тьма сгустилась, из нее проступали некие зыбкие очертания, тщетно пытавшиеся обрести законченную форму. Постепенно, словно удав, этот сгусток тьмы окутал солдата, заколыхался — и взметнулся вверх, заклубился облаком над уступом. Внутри облака сверкали крохотные молнии цвета человеческой крови, а солдат уже не скулил — верещал как свинья на бойне. Похоже, он догадался, что его недавние мучения были лишь предвестием поистине невероятной, непостижимой муки. Наконец облако снизилось и проглотило нациста целиком.

Я услышал голос Эльрика:

— Отец Ветров, Отец Пыли, Отец Воздуха, Отец Грома! Х'Хааршанн, древнейший из Отцов! X'Xa-аршанн, первый из Отцов! — язык заклинания был мне знаком, так же, как и суть обряда (ведь при мне были все воспоминания Эльрика), и я знал, что мелнибонэец готовится принести жертву тому, кого вызывает. — Древний! Древний! Я принес тебе дар, достойный х'Хааршанна! Прими этот дар, прошу тебя!

Облако сыто фыркнуло, издало негромкий свист.

Снова заплясали алые молнии, сложились в лицо старика — густые брови, глубоко посаженные глаза, длинные волосы ниспадают на плечи, беззубый рот… Язык облизал губы, как бы подчеркивая, что жертва принята. Потом на старческом лице возникла усмешка.

— Ты знаешь, как накормить старого друга, принц Эльрик, — голос духа напоминал шелест ветра в листве.

— Я всегда готов услужить тебе, Древний, — мой двойник вложил окровавленный меч в ножны и теперь стоял перед духом, разведя руки в стороны. — И никогда не нарушу своего слова. Ты помогал моим предкам, и я чту твою помощь.

— Да-а-а… — глубокий вздох. — Немного нынче тех, кто помнит. Я готов выполнить твою просьбу, Эльрик. Чего ты хочешь?

— Кто-то привел в этот мир твоих сыновей. Они ведут себя неподобающим образом и причинили большой урон.

— Такова их натура. Они делают то, что должны делать. Мои сыновья еще молоды, Эльрик, а уже стали десятью великими х'Хааршаннами, странствующими по мирозданию.

— Твоя правда, Древний, — Эльрик бросил взгляд на труп нациста. Как ястреб съедает свою жертву целиком, оставляя только перья, так и Древний уничтожил бренную плоть, отбросив лишь окровавленные лохмотья, бывшие когда-то эсэсовским мундиром. — Твоих сыновей привели сюда мои враги — привели, чтобы погубить меня и моих друзей. Облако заколыхалось.

— Никто кроме тебя не приносит мне столь сладостных жертв. А у моих сыновей достаточно забот в других местах.

— Твоя правда, Древний, — повторил Эльрик.

— Только ты, смертный, ты один знаешь, как ублажить старика.

Эльрик вскинул голову, и наши взгляды встретились. Язвительная насмешка в его взоре заставила меня с негодованием отвернуться. Я знал, что Эльрик Мельнибонэйский — человек лишь по виду, что в его жилах течет кровь иной, более древней и более жестокой расы. В моем мире его наверняка причислили бы к маньякам и заперли бы в лечебнице для душевнобольных. Но для Эльрика кровавые обряды были образом жизни, на Мелнибонэ эти обряды возвели в искусство и ходили смотреть на них, как люди ходят в театр. Мелнибонэйцы славили жертву, которая умерла стильно, которая смертью своей доставила зрителям удовольствие. То, что Эльрик проделал с нацистом, не могло вызвать у него угрызений совести. Он делал то, к чему привык сызмальства.

Между тем Древний размышлял.

— Не желаешь ли покушать снова? — осведомился Эльрик. Уловка сработала: вкусив человеческой плоти, Древний несомненно хотел продолжить пиршество.

— Я навещу своих сыновей, — изрек дух, — Они тоже утолили голод.

Старческое лицо исчезло, распалось на тысячи алых молний, и облако сначала взмыло вверх, а затем устремилось во тьму, оставляя за собой призрачный светящийся след.

Я посмотрел на лагерь Гейнора. Там заметили неладное. Труги развернулись в нашу сторону. Один кинулся к хиленькой палатке посреди лагеря — колышки вбиты прямо в камень, — которую Гейнор, похоже, сделал своим штабом.

Выходит, мучительная смерть солдата была бессмысленной. Древний исчез. Десять светящихся вихрей по-прежнему охраняли лагерь. Омерзительный ритуал, совершенный Эльриком, только Привлек внимание к нашему укрытию.

Из лагеря выступил отряд тругов. Они нас не видели, но, с их обонянием, им не составит труда отыскать наше укрытие. Я огляделся, высматривая путь к отступлению. На что нам рассчитывать? На лук Оуны? На меч в руках моего двойника — окровавленный, опозоренный? Не знаю, смогу ли относится к мечу как прежде. Впрочем, для начала хорошо бы выжить…

Труги стали карабкаться по скалам. Я пошарил вокруг, набрал камней поувесистее.

Эльрик опустился на колени, совершенно обессиленный. Может, броситься к нему, забрать меч? Но одна только мысль о прикосновении к Равенбранду наполнила меня отвращением.

Оуна вынула стрелу, наложила на тетиву, прицелилась.

Она дважды оглядывалась