Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 71

– Точно ли нам не стоит вернуться в хондзин? – робко предложила Кёко. Странник опустился на искривлённый и расколотый напополам пень так, чтобы сидеть к ней, примостившейся рядом, лицом. Пурпурное кимоно его с облачным узором и спиралями вдоль подола, уже сухое, снова чистое и опрятное, шелестело. Знакомый звук и в то же время после всего, что случилось, как будто бы другой – ровно так же ощущался и сам Странник. – Ты и впрямь выглядишь здоровым, но, что бы это ни было, ты всё-таки болел. У тебя жар был, причём сильный, ты буквально полыхал.

– Да, и так нужно было, – ответил Странник. – Жар заразу вытравляет, даже сталь и та закаляется в огне. Чем больше вокруг мороза и снега, тем дольше я… такой. Всё кончилось бы быстрее, если бы ты постоянно меня не остужала.

– Ой.

Кёко уставилась на Странника и снова невольно плечо потёрла вокруг укуса. Сидел он вроде бы здесь, напротив, на расстоянии вытянутой руки, но язык его она до сих пор чувствовала где-то там, у себя на коже. Прохладный, когда он Диким лисом был, и горячий, когда пытался им не быть. Так получается… «Я что же, сама на себя беду накликала?!» Всё заматывала, заматывала его в мокрые полотенца – и делала тем самым хуже. В таком случае покусал он её заслуженно.

– Точно не из-за паучьей лихорадки это с тобой было? – продолжила уточнять Кёко, раз представилась возможность. Видела краешком зрячего глаза, как и Мио слушает их с любопытством, ухом то и дело подёргивает, но, наверное, только для того, чтоб убедиться, что Странник таки не застал их разговор о кошачьем дворце. – Это было из-за того, что ты менял обличье, верно? Или то…

– Цена, – сознался Странник быстрее, чем она ожидала. Период слабости его вроде бы закончился, а вот откровенность каким-то образом осталась. Он только глаза прикрыл, будто любое упоминание об этом поднимало рябь на только-только успокоившейся воде. – Я уплачиваю эту цену каждый раз, когда становлюсь собой. Таково условие. Повезло, что пока их у меня только семь.

– Семь чего?

– Хвостов. Ты что, не успела посчитать? Вот, смотри. – И прежде, чем Кёко успела спохватиться и воскликнуть «Не надо!», он веером раскрыл их у себя за спиной, вдруг вынырнувшие из-под подола его кимоно. Кёко ахнула, гадая, где и как он прятал их до этого. А потом принялась ловить пальцами, пытаясь вместе со Странником унять эту буйную мохнатость, пока он в конце концов не обхватил их двумя руками, как меховой букет. – Быстрее считай. Один, два, три…

– Нет, нет, давай ты больше не будешь делать так! – запричитала Кёко. – Мне одного твоего перевоплощения с лихвой хватило. Убери обратно!

– Всё нормально, это за обращение не считается. Они до сих пор со мной, потому что закалка ещё не завершилась. Считай, остаточное явление, как насморк после затяжной простуды. Скоро они исчезнут. Ну а пока можешь погладить, если хочешь. На ощупь как кошка, только лучше.

Мио ревниво фыркнула на них с пня.

Кёко всё-таки соблазнилась на его предложение. Накренилась к хвостатому вороху с подозрением и насторожённостью, присмотрелась к тому, как кончики хвостов забавно крючатся и виляют, причём каждый сам по себе: один трясётся, словно боится её протянутой руки, другой – тянется навстречу. Своевольные, как хозяин, и с непомерным трудом даже ему подчиняющиеся. А ещё очень, очень пушистые – и вправду как семь пронырливых кошек. Шерстинки торчали во все стороны и странно трещали, когда Кёко проводила по ним рукой. Пальцы тонули в чёрном и бархатном, от удовольствия у неё по плечам даже побежали мурашки. Стало щекотно, когда один из хвостов вырвался из охапки и по лицу её мазанул, по щеке, где застыла ссадина. Он будто пытался стереть запёкшуюся по её краям кровь.

– И они, г-хм, растут у тебя прямо из… – начала Кёко.

– Задницы, – ответил появившийся Соя, хотя спрашивала она совсем не его и вообще-то собиралась использовать слово «копчик». – Он как метёлка. Универсальная. Наверное, незаменимая помощь в домашнем хозяйстве.

– Да, – согласился неожиданно Странник. – Ещё ими можно делать так.

И отвесил одним из хвостов Сое такую пощёчину, что чуть не сбил набекрень его маску. Тот чудом успел её перехватить и, отвернувшись, быстро вернул на место. И всё же Кёко увидела: рот у него – тонкие бледные губы – и вправду есть. Повезло.

А маска, к слову, опять чёрная и лисья с позолотой была, хотя Кёко не помнила, чтобы меняла свой выбор, павший с утра на о́ни. Ей сразу, ещё там, в Симабаре, стоило задуматься, отчего же маска именно эта и никакая иная. Соя не просто пытался на Странника во всём походить – нет, он мечтал сравниться с ним до одержимости.

И Кёко, в отличие от их доброго учителя, не собиралась так просто спускать это ему с рук.

Пока он всячески извинялся перед Странником за потерю кисэру и обещал ему купить новую, Кёко разглядывала его и так и сяк. Буквально: крутила головой, щурилась, пыталась понять, кто же он такой и что представляет собой помимо ноппэрапона.

«Фамильных монов нет, – принялась мысленно отмечать она, будто табличку об очередном мононоке записывала. – Впрочем, не уверена, что они вообще бывают у семейств ёкаев. Но кимоно-то при этом из дорогого плотного шёлка, цвет глубокий чёрный с серебряным орнаментом, но с изнанки – красный с более ярким рисунком. Нет, не хатамото-якко, а суйдзин[72]. Элегантен, но всегда готов к бою – хакама не маркие, льняные и подвязаны возле икр. Цурумаки вдобавок совсем как у меня, только из оленьей кожи. А наручи-котэ почти как у самураев, но укороченные, чтобы пальцам свободно было – самое то для вора».

Словом, наряд Сои таил в деталях своих немало, если разбираться в тканях и повидать множество дорогих одежд, как Кёко в детстве, пока её семья все их не распродала. Вблизи он совершенно не походил на призрака, за которого Кёко приняла его вначале, но и на разбойника, за коего пытался себя выдать, тоже. Да и волосы слишком уж блестящие и длинные, забраны в такую небрежную косу, что издали выглядят распущенными. Коса та лежала у него между лопаток и уходила к пояснице, со свободолюбиво торчащими прядками, часть которых была темнее на пару тонов. Но и то и другое – пепел, как от сгоревшего эбонитового дерева, неестественные для человека даже из самых отдалённых в Идзанами краёв. Такие волосы только по двум причинам у живых