Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 70

«Он знает про Дикого лиса, – продолжала переваривать она. – Значит, наверняка знает и про Фусу. Знает всё, что знаю теперь я, и… всё равно украл её!»

Короб. Это было даже не воровство – это было предательство. История пяти великих семей знавала множество таких: ученик, пытающийся учителя отравить; ученик, соблазнившей дочь учителя, чтобы стать его преемником; ученик, очернивший имя учителя, приписав ему для того злодеяния, которые совершил сам; и всякое прочее ужасное, бесчеловечное, подлое. Наказания за подобное всегда суровыми были, а там, где провинность граничила с богохульством, как здесь, в «Кратком изложении о преступлениях и бесчинствах», и вовсе могла быть записана смерть.

То, что должен сделать с Соей Странник – нет, Иварасамбе, защищающий свою Фусу, – Кёко было даже представить страшно. Она поёжилась и принялась напряжённо следить за Странником, когда он, отряхнув руки от паровой булочки, медленно поднялся со своего места.

– Вот и всё. Я отдохнул, – торжественно объявил он. – И хорошо поел. И наступило утро. Чувствую себя здоровым и полноценным. Словом, сегодня явно хороший день, так что можно приступать.

– К чему? – спросила Кёко осторожно.

– К воспитанию, – сказал он, затем обошёл костёр, подошёл к Сое, по-детски раскачивающемуся на пне взад-вперёд от скуки, и, занеся руку высоко-высоко, огрел его кулаком по голове.

– Ай, ай! – запричитал тот, с нытьём свалившись с пня. – Больно же!

– Ещё раз возьмёшь мой короб, – сказал Странник ему серьёзно, – и маску носить больше будет не на чем. А теперь кисэру мою в снегу найди, помой и вытри, чтоб через пятнадцать минут на коленях у меня лежала.

Кёко казалось, что за кражу священной реликвии, сотворённой из костей твоей возлюбленной, причитается наказание посильнее, чем тумак, но спорить не стала. Она особо не переживала за Сою – уж точно не после того, как он оставил порез на её щеке, который всё ещё кровил, если сильно сморщиться и потревожить его, – но выдохнула с невольным облегчением. Просто не любила расправы – утешала она себя – и не хотела, чтобы Странник брал на душу ещё одно убийство, пускай и справедливое.

– Понял я, понял! Найду я твою дурацкую курительную трубку! – забормотал Соя и схватился за свою маску зачем-то. Кёко, приглядевшись, только тогда заметила, как Странник сжимает что-то в когтях – не её, но пустой воздух, а вместе с тем будто бы за нити дёргает, к фалангам его пальцев привязанным. И Соя весь корчится, шипит, залазит под деревянную кайму маски большими пальцами, пытаясь ту немного оттянуть назад. Видать, та снова пыталась раздавить ему лицо. – Как ты это делаешь?! Я не вижу у тебя офуда!

– То, что было дано, может быть отнято назад, – произнёс Странник. – Это ещё одно правило моей торговли. Я редко о нём говорю, потому что не приходится, обычно люди очень трепетно обращаются с купленным у меня товаром. Но вот ты своей маской распоряжаешься совсем бездарно…

Кёко, устроившись со своей порцией булочек возле зевающей Мио и неприкрыто подслушивая, снова напряглась. О том, что это Странник подарил ноппэрапону изменчивую маску, она уже догадалась, но об упомянутом правиле тоже не знала – и невольно оттого порадовалась, что не съела те пикули.

«И надо бы носки, вытащенные из него, тоже вернуть, пожалуй. На всякий случай, чтобы без ног не остаться, а то вдруг мы со Странником поссоримся».

Даже сёгун стал бы по сугробам лазать враскорячку и искать курительную трубку, если бы только знал, что четыреста лет назад содеял тот, кому она принадлежала. Так что то, что Соя тут же выполнять указание бросился, Кёко прекрасно понимала – а вот самого Странника, надо признать, нет, не понимала никак. Ещё ночью, когда он только объявился с Аояги под руку и выразил желание разбить на трупах лагерь и лечь спать, Кёко усомнилась, что он в своём уме. Возражать не стала лишь потому, что до ужаса устала, послушно опустилась на расстеленный футон и ещё полчаса слушала, как Странник о чём-то с Соей в полумраке говорит. После этого они оба разошлись, как старые друзья, и всё такими же друзьями негласно до утра стали притворяться. Цукумогами, правда, в короб так и не вернулись, забрались на ветки и сидели там всю ночь, следили за порядком на пару с Мио, которая так сильно переела, что у неё ещё несколько часов бурлило в животе.

«Он больше не дышит тяжело, как при выходе из Киото, – заметила Кёко ещё ночью, когда к лицу спящего Странника через костёр приглядывалась. – И не рычит, и не дрожит, и не смеётся… Пошёл уже девятый после превращения час, а значит…»

«Дикий лис ушёл».

Но Странник, должно быть, всё ещё боролся с его последствиями, когда Аояги привела его сюда, вот и завалился обратно спать при первой же возможности, чтоб восстановиться. Кёко даже представить себе боялась, как он преодолел столь длинный путь, держась только за чей-то подставленный локоть и своё острое отчаяние. Больной, изнеможенный, гонимый сначала прошлым, а потом испугом от того, что, открыв глаза тогда в хондзине, никого, кроме безмолвной сикигами, не обнаружил. Кёко не знала, благодарить ли Аояги, что привела его сюда, или же серчать, что не заставила остаться. Когда они показались на поляне, фиолетовые тени всё ещё лежали под зелёными глазами, а поступь Странника оставалась шаткой. Теперь же первое исчезло, а второе окрепло. Кумадори на лице посветлел, вернулся от чёрного всё же почему-то не к красному, но к лиловому; лихорадочные пятна морковно-алого румянца перестали портить его аристократическую бледность, и в голос больше не прорывался лай. Словом, Странник снова стал собой, «полноценным и здоровым», как он выразился. Будто и не было ничего из того, что Кёко помнила в мельчайших деталях и где-то в сердце тайно лелеяла. Этих мокрых простыней не было, в которые она его укутывала; тяжести мужского веса на спине, когда приходилось тащить его; и хвостов чёрных, ластящихся, с укусами, похожими на метки – «моя госпожа», – что заживали и чесались под одеждой.

Кёко невольно потёрла один из них, на шее под красно-жёлтым воротником, и смущённо отвернулась, потому что, оказывается, Странник уже стоял рядом и сразу то заметил.

– Как ты себя чувствуешь? – спросили они друг у друга одновременно и так же хором ответили: – Вполне сносно.

А потом вместе замолчали и даже не обернулись, когда Соя, ползающий по кругу, радостно откуда-то воскликнул: «Кисэру!..