Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 30

взоры их пересеклись. Кёко словно накрыло прохладной тенью дикого нефритового леса, а высунувшийся оттуда дикий лис мягко пощекотал её хвостом. Лишь одной ей он и показался, а затем нырнул назад, в непроходимую тёмную чащу, взращённую из сухой вежливости, отточенных до рефлексов манер и притворства, какая встречала всех чужаков.

– Если вы того желаете, – произнёс Странник уступчиво, склонив голову перед Такао-даю.

– Ты, – обратилась она неожиданно к Кёко. – Принеси-ка мне саке.

– Хозяйка запретила…

Кёко попыталась возразить, а потом резко передумала. Во-первых, Такао-даю переставала выглядеть такой красивой и становилась жуткой, когда ноздри её раздувались, а глаза превращались в две злые щёлки, и это лицо Кёко не хотела долго видеть. Во-вторых, кто они друг другу вообще такие? Кёко вовсе ей не синдзо, а Такао-даю – никакая ей не госпожа. Пусть хоть упьётся! Ещё о здоровье куртизанки Кёко не пеклась.

– Конечно. Сейчас же принесу.

Кёко подобрала полы кимоно и поднялась с колен, стараясь не задеть и не опрокинуть нечаянно свечи. Один маленький язычок пламени в зимней ночи – зыбкое тепло, но множество маленьких язычков, обступающих альков кольцом, – стена из стрекочущего жара. От них под чёлкой у Кёко уже собралась испарина, и она выдохнула облегчённо, когда сбежала на другой конец зала, семеня тихо-тихо и делая вид, что не чувствует, как в затылок ей снова дышит нефритовый лес и живущий там многохвостый зверь.

Клиентов в «Бэнтэн», несмотря на серию убийств в Симабаре и сплетни, которых так боялась госпожа Ёсино, было хоть отбавляй. Юдзё, однако, насчитывалось ещё больше, примерно в полтора раза – чтобы гостям было из кого выбрать. Кёко заметила краем зрячего глаза яритэ, встречающую новых гостей на пороге, а затем миновала столик, за которым ойран играла со стариком в кицунэ-кён и явно выигрывала. Те, кто не был по-настоящему занят, занятой вид всячески изображали. Но была одна, которая не старалась понравиться, не кокетничала и не смеялась, а сидела на подушке у ширмы недвижно, как будто тело её было здесь, а дух – где-то там, далеко. Сначала Кёко усомнилась, не мерещится ли ей – вдруг многослойные розовые косоде теперь в моде? – и сразу полезла искать в рукаве махровый лепесток, но не нашла и ужаснулась. А подойдя поближе, убедилась окончательно.

– Красавица… Откуда ты взялась такая? – мурлыкал лысоватый выпивоха с токкури в руке, прильнув к Аояги сбоку.

– Ива, – отвечала ему она. – Ива?

– А? Что ты имеешь в виду?

– Ива.

– Что «ива»?

– Ива.

– Что ещё за ива, ёкай тебя побери?! Где ты здесь иву видишь?

– Ива.

– Ты что, глупая?

– Ива.

– Да перестань же!

– Ива.

Это продолжалось бесконечно. Кёко слушала одно и то же целых пять минут, пока подглядывала за Аояги с клиентом «Бэнтэна» из-за колонны и судорожно вспоминала, когда успела выпустить её и отдать такой приказ.

«Нет-нет, я ей точно ничего подобного не велела! Аояги!» – позвала Кёко строго, почти сердито, и пускай то была одна лишь мысль, но раньше ей хватало и этого. Но не хватило сейчас – Аояги не обернулась. Ни призыв «Иди сюда!», ни «Хватит там сидеть!» не сработали тоже. И вправду совершенно не слушается! Лишь потому, что Аояги изображала ойран вполне удачно и Кёко не хотела привлекать лишнее внимание к ним двоим, она не бросилась сейчас же выяснять, что происходит. Только втянула воздух сквозь зубы и, выглянув ещё раз, проверила, точно ли Аояги ничего не угрожает. Дерево, хоть и в теле девы, есть дерево. Точнее, ива.

Ива, ива, ива. Тьфу!

Кёко быстро нашла, где раздобыть саке – оказывается, бочонки стояли прямо в углу за ширмой, – а Странник и его весёлая компания уже затушили ещё одну свечу. Кёко учуяла запах дыма от погасшего фитиля и закатила глаза от охов юдзё: людей, не привыкших иметь дело с потусторонним, было так просто удивить! Кёко и самой хотелось бы истории Странника послушать, но когда она воротилась с исполненной просьбой к Такао-даю, та тут же придумала новую:

– А ты почему чашечки не принесла?

– Так вот же они, чистые…

– Неси другие. Те, что с печатью в виде веера на дне, а не крестом.

– Однажды в лесу Кавагучико местные нашли паланкин. В том молчаливая дева сидела. Спросили деву, где же её извозчики и почему она здесь[45]… – А Странник всё продолжал рассказывать истории, которые Кёко была вынуждена улавливать лишь обрывками и краем уха.

– Что ты принесла?

– Чашечки с веерами на дне, как вы просили…

– Не те веера. Розовые, не синие. Иди ищи.

А потом…

– Хочу сушёный нори, – сказала Такао-даю.

– Кажется, я смазала помаду, попроси у ойран Мивы её пудреницу, – сказала ещё Такао-даю.

– Добудь мне шаль, а то что-то прохладно стало, – сказала опять Такао-даю.

И это всё за пять минут!

Кёко начала думать, что ей проще со следующего поручения уже не возвращаться, потому что таю явно пыталась всеми правдами и неправдами её спровадить. Ну или довести. Странник смог выразить всё, что думал по этому поводу, одним метким взглядом, даже не прервав при этом очередной свой рассказ.

«Я же говорил, что работать служанкой будет непросто», – читалось в том. Но прежде с Такао-даю не было настолько трудно. Сейчас она будто сорвалась с цепи, особенно когда Странник вдруг поднялся, стащил с крючка на ширме шарф и склонился над Кёко.

– Госпожа Такао-даю права. Здесь похолодало. Всем дамам лучше чем-нибудь укрыться, чтоб не заболеть.

Крашеный лён обвился вокруг шеи Кёко и укутал её по самые уши, утопил в мягкости. Она только моргнуть успела, как Странник, сверкнув напоследок хитрющей острозубой улыбкой, вернулся на своё место. Но прежде сжал плечи Кёко, очертил длинными графитовыми ногтями белый атласный воротник кимоно возле ключиц, расправляя складки шарфа. Гости почему-то нашли это забавным, принялись обмениваться слащавыми любезностями, под которые маскировались колкости, повторять то же самое со смешливыми, кокетничающими в ответ ойран. Только Такао-даю не развеселилась. Когда все вокруг укрылись, она единственная сдёрнула с себя шаль обратно и тихо фыркнула.

«Ей не нравится, когда внимание уделяют не ей, а её служанке? Снова».

«Датэ Цунамунэ…»

Кёко пыталась разглядеть под откровенной ревностью Такао-даю то, что Странник, очевидно, уже давно заметил и пытался сейчас обернуть против неё. Когда рассказать следующую историю вдруг вызвался тот самый поэт, Такао демонстративно отвлеклась на чашечку саке, хотя он тоже вещал недурно, как и ожидалось от человека творческого склада ума. Кажется, свой кайдан[46] он придумал сам, потому что Кёко никогда его раньше не слышала – что-то о предавшем сёгуна даймё, которого преследовала отрубленная им голова