Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 26

«Для чего им так много лекарств? На полке банок семь, если не больше. Неужто шитьё тут настолько травмоопасное? Интересно, а в других шкафах тоже такие есть? Как я не заметила…»

Стон Аяхи напомнил Кёко, что поразмыслить об этом можно и потом. Она задвинула шкафчик, вернулась к ней и, быстро откупорив стеклянную баночку – стекло дорогое, перламутровое, – подчерпнула двумя пальцами желтоватый сгусток.

– Потерпи.

Аяха не дёргалась, но шипела прямо как Мио, когда Кёко покрывала тонким слоем её ожоги, тянущиеся от самых кончиков пальцев и до кистей. Особенно пострадали ладони, которыми Аяха за раскалённую головешку хваталась. Та брякнула у Кёко в ногах, когда она гладила другой рукой Аяху по макушке, приводя в порядок её волосы. Затем Кёко помогла ей подвязать кимоно тонким пояском, чтобы прикрыть голую спину, которой тоже наверняка было больно; Аяха вздрагивала, сутулилась, даже когда Кёко просто дышала на неё.

– Тише, тише. Всё заживёт. Вот, смотри, у меня на ладонях тоже есть шрамы… Через пару месяцев поблёкнут, а через год-другой и вовсе незаметными станут. Правда, стоило ли оно того?.. Ради чего ты это всё, глупая?

Что именно Кёко держит в руках, подобрав с пола, она поняла не сразу. Сначала покрутила головёшку, поскребла ноготком, пока Аяха, слегка покачиваясь, держала обмазанные руки на весу. Под натиском ногтя с головешки наконец-то слезла чернота, и Кёко хорошенько почистила вещицу, почти безупречно круглую, но с какими-то отростками под низом, похожими на лягушачьи лапки.

«Так это и есть лягушка!» – озарило Кёко, когда она, поскребя ещё немного, разглядела два треугольных глаза и широкий рот, похожий на улыбку, что называется от уха до уха. Неровная, явно неумелая резьба на брюшке закоптилась, иероглифы читались, но с трудом. То было имя – Датэ Цунамунэ.

– Это твоё? – спросила Кёко Аяху, притихшую и бледную. Та покачала головой. Это озадачило Кёко ещё больше: кто станет лезть в огонь за чужим добром? ещё вдобавок и ненужным, раз Аяха даже не пытается забрать её себе. Тем не менее была готова стерпеть любое наказание – и даже сгореть заживо.

«Должно быть, поэтому яритэ так разозлилась», – догадалась Кёко. Ей живо представилось, как та выхватывает у Аяхи лягушку и бросает её в печь, а затем хватается за бамбуковую трость для «воспитания».

Однако ничего ценного в лягушке не было – уж Кёко, натасканная различать драгоценности своей семьи и распроданными богатствами Хакуро, точно бы что-то заметила. Дерево, из которого вырезана фигурка, самое обычное было, возможно, сакаки. Да и резьба совсем не искусная – изготавливал её не мастер. Годится разве что как талисман или детская игрушка.

«Испорченная, как твоя госпожа!» – вспомнила Кёко крик яритэ, нахмурилась и посмотрела на Аяху в упор. Ведь…

«Разве госпожа Аяхи не тётушка Ёсино?»

– Аяха, я задам тебе несколько вопросов. Ответь на них честно, пожалуйста, а я впредь не дам тебя яритэ и кому-либо ещё в обиду. – Кёко сжала лягушку в пальцах и спрятала себе в рукав. – Ты знаешь, кто такой Датэ Цунамунэ?

Аяха затравленно оглянулась. Фусума были наглухо закрыты, окна в зимний сезон – тоже, и никто, кроме цукумогами, подбадривающе звенящего теперь у Аяхи на плече, не мог их слышать. Но как будто слышал – Кёко тоже почувствовала это. Чужое зябкое дыхание где-то под затылком. И запах железистый, уже не благовония и не пары́ печи. Кёко потянулась пальцами к бумажному талисману за своим поясом, косясь зрячим глазом вбок, туда, откуда повеяло сквозняком прямо через стену. Даже хибати поперхнулся и затух.

– Датэ Цунамунэ, – повторила Кёко ещё тише, почти неслышно, как заклятие, и Аяха вздрогнула, схватила её за рукав, заглядывая в лицо до того призывно, что Кёко могла поклясться, что услышала её голос в своей голове: «Не надо». – Я не буду больше повторять это, если ответишь. Просто кивай, когда «Да».

Аяха кивнула.

– Датэ… То есть этот человек, он клиент «Бэнтэна»?

Аяха кивнула снова.

– Он как-то связан с мононоке? – Кивок, да ещё такой усердный, три раза подряд! – Ты видела мононоке когда-нибудь? – И ещё раз. – Ты видела его за то время, что я здесь? – И ещё. – Ты знаешь, кем мононоке был при жизни? – И снова. – Это бывшая служанка Такао-даю?

Аяха покачала головой.

– А писать ты умеешь? – спросила Кёко наивно и, когда Аяха, разумеется, опять покачала головой, растерянно моргнув, почти стукнула кулаком по полу от досады. – Ох, ну конечно. Вот же… затруднительное положение!

И всё-таки это было лучше, чем ничего. Пока Кёко, сбегав за чистыми прокипячёнными повязками, перевязывала ими пунцовые ладошки и запястья Аяхи, она то и дело мысленно возвращалась к своей полупустой дощечке с пометками и потому приступила к её повторному заполнению сразу же, как закончила. Аяха не отходила от Кёко ещё несколько часов, сидела рядом и жалась к плечу, пока Кёко рассказывала ей о двух – или, может быть, уже трёх – своих младших сёстрах, а сама тем временем писала: «Целебные мази в разных комнатах. Лягушка с именем. Датэ Цунамунэ».

Последнее, что написала Кёко, было «Не служанка». А рядом, на самом краю доски, Аяха, попросив у неё кисточку, трясущимися обожжёнными руками нарисовала паука.

IV

С той же частотой, с которой над «Бэнтэн» всходило солнце, в доме удовольствий один за другим разгорались скандалы.

– О нас ходит дурная слава! Всё из-за тебя! Ты позоришь имя Такао-даю!

– Я здесь ни при чём. Какая ещё слава должна о нас ходить после того, как пятеро наших клиентов закончили своё «удовольствие» с разрезанными мордами, а дзёро по ночам визжат, как поросята, потому что им во всех тенях призраки мерещатся?

– Ты знаешь, о чём я говорю! Это началось задолго до появления мононоке. То, как ты обходишься с клиентами, если они тебе не по душе… Или как хлещешь саке, будто то родниковая водица. Думаешь, я не вижу? Мы висим на волоске, а ты не в состоянии держать себя в руках. Нами уже заинтересовались власти Киото! Сегодня несколько сановников придут, и ты проведёшь для них о-дзасики.

– Кто? Я?!

– Да-да, ты! Одно твоё славное личико – прекрасная реклама нашего дома и напоминание о том, почему мы, «Бэнтэн», даже сейчас остаёмся лучшими из лучших.

– Я не пойду.

– Это ещё почему?

– Чувствую себя неважно.

– Конечно, столько пить!