Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 25

– Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!

– О-ой, – с неуместным весельем протянула Мио, навострив уши. – Кажется, кого-то наказывают.

Кёко уронила с коленей дощечку и чуть не смахнула с плеча витражного мотылька, но вовремя удержала последнего за целёхонькое крыло, когда ноги понесли её на крик.

Кричали в «Бэнтэн», однако, часто. Так же часто Кёко видела, как младшие камуро одёргивают рукава и прячут запястья, синие, каким у Кёко до сих пор было бедро под дзюбаном после удара кочергой. Порой она слышала из-за угла шум, звонкий и хлёсткий, как будто стегают коня, и терпение её мало-помалу достигало предела. Как переполненный сосуд, оно лопнуло, когда обычный крик превратился в надрывный вой. Кёко быстро нашла его источник – из той комнаты врассыпную бежали синдзо, а Кёко просто шла против течения, пока не оказалась там, где нужно.

– Глупая, несносная, безмозглая девка! Был бы у тебя язык, давно бы бросили подыхать в канаву. Нет в тебе иной ценности, кроме твоего молчания, так ты всё равно нашла, чем хозяйке насолить! Что тебе госпожа Ёсино говорила?! Что? Ах, ты ведь не можешь повторить, точно. Тогда кричи! Это у тебя хорошо получается.

Яритэ – бывшая проститутка «Бэнтэна» преклонных лет, когда уже нужно своё здоровье беречь, а не портить чужое, – Кёко с самого начала не понравилась. И вовсе не потому, что ударила её раз-другой то кочергой, то этой самой бамбуковой тростью, которой теперь избивала съёжившуюся на полу Аяху. Яритэ ругалась на всех постоянно и так же постоянно трепала языком с лысыми гю и любила нагрузить камуро тяжёлой работой вроде таскания вёдер, прекрасно зная, что им не хватит силы даже одно поднять. Особенное наслаждение ей доставляло измываться над теми, кого только-только выкупили у родителей и кто был настолько мал, что постоянно плакал и до сих пор сосал большой палец во сне.

Так что это был не первый раз, когда Кёко с этой женщиной сцепилась. Но впервые она не ограничилась словами: подлетела, выхватила у неё из рук бамбуковую трость, от хлёстких ударов которой в ушах звенело не меньше, чем от крика, и замахнулась на неё. Яритэ тут же взвизгнула тоже, закрылась руками… Но Кёко сдержалась. С трудом.

Одним махом она сломала пополам трость о колено.

– Невозможно! Это же бамбук! Твои руки, – выдохнула яритэ с ужасом от того, что у Кёко вообще-то вызывало гордость, – сильные, как у мужика!

– Да, потому что я оммёдзи, сражаюсь с мононоке и неплохо владею мечом. Может, показать? – ответила она так, как не помнила, чтобы отвечала кому-либо в жизни. Дерзко. Так же дерзко из её испещрённых мелкими шрамами пальцев посыпалась бамбуковая стружка на идеально подметённый и вымытый пол.

Яритэ промолчала, но в своём уродливом от бесплодного гнева лице ничуть не переменилась, а потому не дала Кёко поводов думать, что прежде та не знала о её истинной цели в «Бэнтэне».

«Нет-нет, все они прекрасно знали с самого начала! Все работницы, не только Такао-даю. Ох уж эта Ёсино… Всех предупредила».

Кёко оглянулась на дверь, из-за косяков которой на неё таращилась дюжина испуганных глаз, словно маленькие синички в скворечник заглядывали.

«Так они поэтому от меня шарахались? Для чего их вообще предупреждать нужно было, если только не для того, чтобы не взболтнули лишнего и не рассказали правду?»

– Надо было сделать так с самого начала, – хмыкнула Кёко себе под нос, стряхивая с ладоней щепки.

Комната, где камуро обычно сбивались в стайку вокруг очага и штопали одежды старших сестёр, сейчас больше напоминала пыточную, устеленная иголками и осколками фарфора (должно быть, они чаёвничали, когда разъярённая яритэ сюда влетела). Аяха калачиком лежала на полу, обхватив себя руками и придерживая развязанное кимоно, сползающее со спины там, куда метили удары трости. Тонкие длинные полосы налились фиолетово-багровым, перечёркивая острый позвоночник, как засечки на стволе. Её причёска разметалась, скрыла зарёванное красное лицо. Столько слёз уже натекло, что они собрались у Аяхи на подбородке и капали на ворох снятых одежд.

Когда яритэ осторожно, на цыпочках обошла Кёко по дуге и, грозя ей тётушкой Ёсино, выскочила за дверь, Кёко закрыла за ней фусума, подошла к избитой камуро и, присев рядом, тронула её разгорячённую и воспалённую спину. Та тут же отмерла.

И вдруг кинулась к очагу.

– Аяха, стой!

Высокий и круглый хибати[38] из латуни, передвинутый из центра комнаты к углу, трещал, пережёвывая недавно скормленные ему кедровые поленья. Огонь чихнул и плюнул оранжевыми искрами прямо Аяхе в рукава, проглатывая её всунутые в очаг руки до запястий. Кёко не успела помешать. Когда она схватила Аяху за край кимоно и с силой откинула назад, пламя уже слизало с нежной девичьей кожи первый слой и отметило её пятнистыми ожогами, в центре которых зрели волдыри. Даже ногти у Аяхи почернели: она зарылась ими в золу, несколько секунд копошилась там, стискивая зубы, будто искала само сердце хибати, и действительно выдернула нечто наружу, отобрав у огня.

Пламя чихнуло снова, и треск его затих. То, что оно жевало, было вовсе не поленьями.

– Аяха, что ты наделала?! Идзанами-но микото… Где вода? Где масло? Я сейчас! Подожди!

Кёко заметалась по комнате. Аяха же выронила странную круглую головёшку и согнулась пополам. Руки её будто в киноварь опустили – красные-красные! Едва ли такую красноту можно было умалить рапсовым маслом, половину которого Кёко опрокинула на вздутую кожу сразу же, как отыскала бронзовый чан.

– Так, сейчас я найду что-нибудь получше. Сиди, просто сиди и не двигайся!

Аяха промычала в ответ, глотая новые слёзы. Коротенький указательный палец, почерневший от угля до самой лунки ногтя, указал в сторону швейного тансу. Кёко рванула к нему и принялась поочерёдно выдвигать и переворачивать полочки. Там, полагала она, прислуга хранит иголки, спицы и нитки для шитья, но выяснилось, что в самом нижнем отделении в рядок также стояли баночки мази.

– Нашла! Несу!

Жёлто-горчичная, с этикеткой, где вместо названия – состав: красная марь, цветы аллиума, корень нарцисса, рисовая мука, сок палисандра… Пахло один в один как из шкатулок Такао-даю, которые Кёко тайком, пока та спала, обыскивала. Даже соскребла тогда чуть-чуть в мешочек, чтоб отнести к аптекарю и расспросить, но позже вспомнила, что ни аптек, ни аптекарей в весёлом квартале не водилось – болезни и лекарства, очевидно, недостаточно весёлыми считались. Впервые жалея (немного), что она так и не стала женой Юроичи Якумото, Кёко могла сказать о бальзаме лишь то, что пахнет он горько и травянисто, как землица с болот