Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая Страница 230

— Тебе нужна ольха с земель Авиновых⁈

Я кивнул:

— Да. Хочу.

— Но это… это их земля! Там стража! Лесники! Если поймают — убьют! Или руки отрубят!

Я посмотрел на него — спокойно, без эмоций:

— Касьян сторожит реку. Воду. Рыбные места. Ему нет дела до дров. До леса. За лес отвечает лесник. Старый Федот. Он следит за лесом, за порубками, за лихими людьми в лесу.

Пауза.

— Мы идём к нему. К леснику. Попытаемся договориться.

Егорка смотрел на меня — с округлившимися глазами:

— Договориться? С лесником Авиновых? Он же откажет! Или доложит Савве!

Я покачал головой:

— Может быть. Может быть, откажет. Но попытаться стоит. У нас нет выбора.

Серапион слушал молча — внимательно.

Потом тихо:

— Федот… Старый лесник. Я его знаю. Он работает на Авиновых лет тридцать. Честный. Строгий. Но справедливый. Если придёшь с уважением, с честным предложением — выслушает.

Пауза.

— Но гарантий нет. Он может отказать. Может доложить.

Я кивнул:

— Я понимаю. Но ольха нужна. Без неё всё бесполезно. Копчение, обход налога, всё — без ольхи это ничто.

Серапион подумал и кивнул:

— Хорошо. Попытайся. Но будь осторожен. Очень осторожен.

Я кивнул:

— Буду.

Повернулся к Егорке:

— Егор, берём монастырский челн. Гребём на тот берег. К лесу. К избе лесника.

Егорка сглотнул:

— Сейчас? Прямо сейчас?

Я кивнул:

— Сейчас. Времени нет. Агапит проверяет сбыт. Мы проверяем снабжение. Два фронта. Одновременно.

Егорка медленно кивнул:

— Ладно. Я с тобой.

Мы пошли к причалу.

Монастырский челн стоял у края — готовый, с вёслами внутри.

Мы залезли, оттолкнулись.

Течение подхватило нас — мягко, неторопливо.

Я сидел на носу, глядя вперёд.

Егорка греб — мерно, уверенно.

Мы плыли молча.

Слева — монастырский берег. Тёмный, высокий, с соснами.

Справа — земли Авиновых.

Ровные. Ухоженные. С причалами, складами, усадьбой на холме.

И дальше — лес.

Огромный. Густой. Тёмно-зелёный.

Мои леса.

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Когда-то всё это было нашим. Отец владел этим. Дед. Их деды. Род Заречных.

— Мирон, а если лесник откажет? Что тогда?

Я повернулся к нему:

— Тогда будем искать другие варианты. Рубить тайно. Покупать ворованную. Искать ольху в других местах.

Пауза.

— Но сначала попробуем честно.

Егорка кивнул медленно:

— Хорошо. Попробуем.

Мы плыли дальше — молча, каждый думая о своём.

Берег приближался.

Я видел впереди небольшую пристань — деревянную, простую. За ней — тропа, ведущая вверх, в лес.

— Там, — сказал я, указывая. — Причаливай там.

Егорка повернул челн, направил к пристани.

Мы причалили — аккуратно, тихо.

Я вылез на пристань, огляделся.

Тихо. Пусто. Только шум леса — шорох листьев, треск веток, далёкое пение птиц.

Егорка вылез следом, привязал челн к столбу.

— Дальше пешком? — спросил он тихо.

Я кивнул:

— Дальше пешком. Изба лесника недалеко. Километра полтора вверх по тропе.

Мы пошли.

Тропа была узкой, извилистой, поднималась вверх по склону.

Лес вокруг — густой, тёмный. Ели, сосны, ольха. Запах хвои, земли, мха.

Я шёл впереди — уверенно, не спеша.

Это мой лес. Мои деревья. Я иду по своей земле.

Пусть бумаги говорят обратное. Пусть закон на стороне Авиновых.

Но земля помнит. Деревья помнят. Род Заречных был здесь веками. И я вернусь.

Мы шли минут двадцать.

Потом впереди показалась изба — небольшая, бревенчатая, с дымом из трубы.

Изба лесника.

Я остановился, посмотрел на избу — долго, оценивающе.

«Федот. Старый лесник. Работает на Авиновых тридцать лет. Честный. Строгий. Справедливый».

«Выслушает ли меня? Или выгонит? Или доложит Савве?»

Я выдохнул, разжал кулаки.

«Узнаю, только если попробую».

Я шагнул вперёд, к избе.

Егорка молча последовал за мной.

Я подошёл к двери, постучал — три раза, громко, чётко.

Тишина.

Потом — скрип внутри. Шаги. Тяжёлые, медленные.

Дверь открылась.

На пороге стоял старик — высокий, сутулый, с седой бородой, в простой холщовой рубахе. Глаза — тёмные, внимательные, живые.

Федот. Лесник.

Он смотрел на меня — долго, молча.

Потом медленно:

— Ты кто? Чего пришёл?

Я смотрел ему в глаза — прямо, без страха, без вызова.

— Мирон. Род Заречных. Пришёл по делу. Честному делу. Хочу поговорить.

Федот молчал — долго.

Потом медленно кивнул:

— Заходи.

Он отступил, пропуская нас внутрь.

Я шагнул через порог.

Переговоры начинались.

Внутри избы было тепло, уютно.

Печь горела в углу — жарко, потрескивая. Запах дыма, сосновой смолы, хлеба.

Федот прошёл к столу, сел на лавку, указал нам на противоположную сторону:

— Садитесь.

Мы сели — я напротив Федота, Егорка рядом со мной.

Федот смотрел на меня — долго, молча, изучающе.

Потом медленно:

— Мирон Заречный. — Он произнёс это имя медленно, пробуя на вкус. — Я твоего отца помню. Хороший был мужик. Честный. Справедливый.

Пауза.

— Жаль, что так вышло.

Я кивнул:

— Да. Жаль.

Федот налил в кружки квас из кувшина, пододвинул одну мне, другую Егорке.

— Так чего пришёл? Говори.

Я сделал глоток кваса, собираясь с мыслями.

«Говори честно. Прямо. Без увёрток. Федот — старый, опытный. Он чувствует ложь. Если соврёшь — выгонит».

Я посмотрел ему в глаза:

— Мне нужны дрова. Много дров. Регулярно. Воз в день. Может быть, больше.

Федот поднял бровь:

— Воз в день? Для чего?

— Для дела, — ответил я. — Мы с монастырём делаем копчёную рыбу. Новый товар. Дорогой. Но для копчения нужна ольховая щепа. Много. Постоянно.

Федот слушал молча.

— Ольха, — повторил он медленно. — Зачем ольха? Дрова — это сосна, ель. Ольха — мусор. Никто её не берёт.

Я кивнул:

— Знаю. Для обычных печей ольха плохо подходит. Горит быстро, жару мало даёт. Но для копчения — идеально. Лёгкий дым, без смолы, без горечи. Рыба получается золотой, ароматной.

Федот задумался:

— Копчёная рыба… — Он постучал пальцем по столу. — Слышал о таком. Богачи едят. Бояре. Дорого стоит.

— Очень дорого, — подтвердил я. — Бочка копчёной рыбы — девять рублей серебром. Может, больше.

Федот присвистнул тихо:

— Девять… — Он посмотрел на меня. — И ты делаешь такое? С монастырём?

Я кивнул:

— Да. С монастырём. По договору. Мы ловим, коптим, продаём. Прибыль делим.

Федот молчал — долго.

Потом медленно:

— И зачем тебе это? Деньги?

Я смотрел ему в глаза — прямо, без увёрток:

— Не