Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 9

— Двадцать второго июня, — еле слышно произнёс я.

Шура на секунду замер с поднятыми бровями, а потом снова весело фыркнул:

— Ишь ты, точно рассчитал! Пашка подсказал? Самый долгий день в году выбрал, чтобы подольше не темнело? Молодец, Валька, голова варит. К лету как раз сухарей целый мешок насушишь.

Он потрепал меня по волосам и вернулся к своему чаю.

Глава 4

Мой личный таймер запустился на этой тихой харьковской кухне, под стук чайных ложек и запах домашней лапши. И никто вокруг даже представить не мог, какая именно «экспедиция» ждёт нас всех в этот воскресный летний день.

Удивительно, но Шурасик слово сдержал, и вскоре на крышке шкафа стояло три банки сгущенки и четыре тушенки. Жестяные бока тушеных консервов «Главмясо» тускло поблескивали рядом с сине-белым узором сгущенного молока. Для 1940 года это был настоящий стратегический клад дорогой и, к моему неудовольствию, выставленный прямо на всеобщее обозрение.

Бабушка только посмеивалась, протирая пыль, и демонстративно подкладывала на шкаф новые сухие горбушки в тряпичный мешочек.

Прокол случился через неделю, когда Шура после смены, застал во дворе скандальную соседку Татьяну. Та как раз развешивала свои бесконечные застиранные пеленки, громко распекая своего неполноценного сынка, но отвлеклась на меня, тащившего из хлебного очередную булку хлеба.

— Чего малого так часто за хлебом гоняете? — поинтересовалась соседка у Шуры, — Пашка что ли совсем от рук отбился, не помогает?

— Нет, Тань, — добродушно ухмыльнулся парень, кивнув в мою сторону. — Это наш Валька в кругосветное путешествие собрался. Сухарями и сгущенкой весь шкаф завалил. Путешественник.

Соседка остановилась, держа в зубах деревянную прищепку. Окинула меня оценивающим взглядом, в котором промелькнула обывательская зависть. Похоже, то, что у Жериковых водились «лишние» деньги на банки и хлеб для детских игр, её явно задело.

— Путешественник… — капризно протянул Гэнька, выныривая из-за простыни. — Путя! Валька-путя! Путешественник-путя!

Он глупо загыкал, тыча в меня грязным пальцем.

— Цыц ты, юродивый! — прикрикнула на него мать, но сама отворачиваться не спешила. — С жиру беситесь. Хлеб переводите на сухари-то, а люди в очередях за мукой часами стоят. Нашли игрушку.

— Да ладно тебе, Тань, ребенок, — примирительно отозвался Шура и увлек меня в дом, не став раздувать ссору.

Гэнька ещё долго улюлюкал нам вслед из-за калитки: «Путя! Путя едет!». Пройдет совсем немного времени, и в октябре сорок первого, когда город зажмут в тиски голода и блокады, а Шура будет мобилизован, эта баба наверняка вспомнит каждую банку и каждый высушенный мной ломоть.

— Я с тобой в разведку не пойду, — заявил Шурасику, когда мы оказались дома, подразумевая сцену с соседкой.

— Извини, племяш, не подумал, — хохотнул парень. — Лучше скажи, где там баба Лиза? Каракулевое пальто поедем покупать? С учетом премии, ей и на шапку хватит.

Бабушка отпираться не стала, мечта о каракуле, как у соседки Зинки, перевесила её природную скромность. Оделись все для выхода в магазин по-праздничному. Меня упаковали в цигейковый капор и тяжелое драповое пальтишко, в котором я чувствовал себя неповоротливым пингвином.

Ехать решили в самый центр, в огромный пятиэтажный Харьковский ЦУМ на Торговой площади, который открыли всего пару лет назад. Добирались на том самом синем трамвае, который на стыках Журавлевского моста знатно трясло. Внутри вагона пахло мокрым сукном, дешевым табаком-самосадом и махоркой. Пассажиры, в основном рабочие с окраин, озабоченно обсуждали затянувшиеся очереди за керосином.

Сам ЦУМ оглушил меня масштабом. Огромные зеркальные витрины, полированные деревянные прилавки и гул сотен голосов. Люди здесь не просто гуляли — они штурмовали отделы. В сороковом году в госмагазинах всё нужно было «доставать». Нам невероятно повезло: Шура, пользуясь своей стахановской книжкой передовика, провел нас мимо общей очереди в специальный отдел закрытого снабжения для ударников производства.

— Гляди, мать, какая вычинка! — парень гордо продемонстрировал бабушке тяжелое, глухого черного цвета пальто из плотных, тугих завитков натурального каракуля. — Бери, и кубанку меховую в комплект примерим. Зинка от зависти лопнет!

Бабушка бережно, с сомнением коснулась дорогого меха натруженными пальцами. На её лице отразилась такая детская, чистая радость, что я невольно заулыбался.

Продавец — мужчина в сатиновых нарукавниках — ловко отщелкал костяшками на тяжелых деревянных счетах:

— С вас, товарищ Жериков, триста пятьдесят рублей за пальто и сорок пять за кубанку. Пройдите к кассе, получите чек.

Завернутую в плотную серую оберточную бумагу обновку Шура нёс бережно и аккуратно. Каракулевое пальто весило прилично, но парень шагал от трамвайной остановки гордо, явно демонстрируя всем встречным, что прикупил значимую вещь. Бабушка семенила рядом, заметно волнуясь. В руках она бережно сжимала отдельную небольшую коробку с каракулевой кубанкой.

Естественно, стоило нам зайти в калитку, как встретили Татьяну. Будто караулила, зараза такая! Её сынок крутился рядом, пытаясь поймать в луже щепку.

— О как, Жериковы из центра катят! — Татьяна уперла руки в бока, бесцеремонно разглядывая огромный сверток. — Никак перину новую раздобыли?

— Бери выше, Тань, — не удержался от хвастовства Шура. — Матери пальто каракулевое справили с получки! И шапку в комплекте. Пускай к зиме обновляется.

Татьяна аж воздухом поперхнулась. Лицо её в секунду пошло нехорошими красными пятнами, а прищепка, которую она крутила в пальцах, с треском сломалась.

— Каракуль? — переспросила она, и в её глазах полыхнула такая дремучая, лютая зависть, что мне стало не по себе. — Пальто… Люди за мылом в три три погибели гнутся, а вы мехАми швыряетесь. Наворовали, небось, на своем заводе-то? Монтажники…

— Ты, Танька, язык-то прикуси, — разом посерьезнел Шура, загораживая нас плечом. — Я за этот мех три недели на верхотуре без выходных провода тянул, пока твоя харя на печи спала. Пошли, мама.

Мы двинулись к крыльцу, а Татьяна что-то прошипела нам в спину про «стахановцев липовых» и «советских буржуев». Её дурачок-сын, почуяв материнскую злобу, принялся прыгать по грязи, улюлюкая: «Кубанка-путя! Кутя-тутя!».

В доме бабушка наконец развернула бумагу. Комната сразу наполнилась запахом нафталина и новой кожи. Конечно же пальто снова было примерено. Бабушка поправила на седой голове кубанку, и её лицо, разгладившееся от счастья, показалось мне удивительно красивым.

Шура довольно хлопал в ладоши, Пашка одобрительно свистел, а я смотрел на этот праздничный каракуль, и горло мне сдавливала глухая, удушливая тоска.

Я ведь прекрасно знал, что будет