Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 10

дальше. В этом пальто нельзя будет эвакуироваться — в беженском эшелоне в такой приметной и дорогой вещи тебя либо ограбят в первые сто километров, либо убьют. В этой бархатистой черной кубанке нельзя будет прятаться в подвалах от бомбежек. Самую дорогую вещь в доме, символ их недолгой советской гордости и достатка, придется просто бросить гнить.

Бабушка ласково провела рукой по блестящему рукаву и тихо сказала:

— Ну всё, померила и хватит. Прибери его пока. Пускай до настоящих морозов повесит.

Шура послушно подхватил тяжелое пальто и убрал в шкаф.

Хорошо всё-таки было в Харькове в те месяцы! Золотая осень сорокового, сытая и снежная зима… Мама Нина училась и работала в Махачкале. Потому в Харькове за моим здоровьем и успехами Павла в школе следил Шура.

И подошёл он к этому делу с чисто монтажной дотошностью. Откуда ему, парню молодому и ещё неженатому, было знать все эти педиатрические тонкости? Но в местной детской амбулатории ему выдали какую-то бумажную простыню с графиком, и Шурасик развил бурную деятельность.

В результате попу мне изрешетили основательно. Кололи за все пропущенные на Кавказе годы, по какой-то ускоренной схеме. Дифтерия, оспа, тиф… Раз в две недели Шура лично хватал меня в охапку и тащил в процедурный кабинет, игнорируя любые мои взрослые доводы и детские капризы.

— Терпи, капитан, — басил он, пока я, зажмурившись от унижения, ждал неизбежного укола толстой советской иглой многоразового шприца, который медсестра только что достала из булькающего никелированного стерилизатора. — Настоящий полярник в кругосветной экспедиции болеть не должен. Без прививок тебя ни на один корабль не пустят!

Бабушка после таких экзекуций выдавала мне «за храбрость» большую ложку густого, засахарившегося липового мёда. Мои стратегические банки на шкафу она строго-настрого запретила трогать: «Раз Валентин собирает в дорогу, пусть стоят!».

Я морщился, потирал горящую задницу и думал, что Шурасик, сам того не зная, стопроцентно прав. Инфекции в грядущую войну и разруху будут косить людей во временно оккупированном Харькове не хуже осколков. И эта вынужденная медицинская пытка, возможно, ещё один наш шанс выжить в той мясорубке, которая неумолимо приближалась к нам с каждым днем.

Время летело быстро. На Тюринку обрушились настоящие холода, укутав наши одноэтажные переулки тяжелыми сугробами. От печки-голландки теперь исходило постоянное тепло, а по утрам на стеклах расцветали густые морозные узоры. В доме пахло праздничной выпечкой с корицей — приближался Новый, тысяча девятьсот сорок первый год. Последний мирный Новый год для этого города.

Тридцать первого декабря Шурасик приехал с завода уставший, но быстро привёл себя в порядок. Брился он перед зеркалом, напевая под нос полонез Огинского. Когда переоделся в свой праздничный выходной костюм с белой сорочкой — ну настоящий король! Хоть сейчас на обложку журнала «Огонёк».

Бабушка нарядила и нас с Павлом. Денег на детей в этой семье не жалели. Поверх теплых кофточек на меня натянули одну из цигейковых шуб, подпоясав широким ремнем. И мы поехали втроём на трамвае в самый центр, на главную улицу города.

Там, в начале Пушкинской, у площади Тевелева, высилась колоссальная, сверкающая сотнями электрических огней главная ёлка Харькова. Вокруг неё организаторы выстроили целое сказочное царство: из крашеного папье-маше и ваты на нас глядели огромные ростовые куклы — три поросёнка, медведи, волки и, конечно же, Дед Мороз в белоснежной шубе чуть ли не в три человеческих роста! Из репродукторов гремела бравурная праздничная музыка, на временной дощатой сцене шло какое-то веселое новогоднее представление с петрушками.

Домой мы вернулись сопливые, разрумянившиеся от мороза, но абсолютно счастливые — по крайней мере, три четверти нашей маленькой компании. Дощатые сени встретили нас густым, умопомрачительным ароматом запечённого мяса и ванили. Бабушка Лиза, оставшаяся дома «на хозяйстве», сотворила на кухне настоящее кулинарное чудо.

Наш большой круглый стол в комнате преобразился. Бабушка застелила его парадной белой скатертью с выбитыми накрахмаленными узорами. В центре, под мягким светом шелкового абажура, исходило паром главное блюдо — огромный кусок свиного окорока, запечённого с чесноком в печи, покрытый глянцевой румяной корочкой. Рядом теснились тарелки с домашней маринованной капустой, солеными огурчиками из кадушки и обязательный винегрет, щедро политый пахучим подсолнечным маслом.

Но моё взрослое внимание привлекли советские деликатесы, которые Шура раздобыл по своим ведомственным талонам. На краю стола красовалась завернутая кольцом палка знатной «Краковской» колбасы, поблескивала жестяная баночка рижского шпротного паштета, а для нас с Павлом бабушка выставила вазочку с настоящими шоколадными конфетами «Мишка косолапый» и «Раковые шейки».

Шура откупорил бутылку «Советского шампанского» — этот напиток только-только входил в моду и считался главным символом сталинского лозунга «Жить стало лучше, жить стало веселее».

— Ну, с Новым годом, Жериковы! За сорок первый! — Шура поднял пенящийся бокал, а бабушка пригубила домашнюю наливку из крошечной хрустальной рюмки. Нам с Пашкой налили густого вишневого компота в граненые стаканы.

— Пусть этот год будет ещё лучше прежнего, — торжественно произнесла бабушка, крестясь на темный угол, где за буфетом пряталась маленькая, незаметная для чужих глаз иконка. — Главное, чтобы детки не болели, и Ниночка институт закончила.

Пашка уже вовсю уплетал «Краковскую», дядя Шура весело подкладывал ему лучшие куски запеченного окорока, а я держал в ладошке тяжелый стакан с компотом и смотрел на эту белую чистую скатерть. Через год, в январе сорок второго, в этом самом Харькове люди будут умирать от голода прямо на улицах, а за сто граммов суррогатного хлеба будут отдавать золотые часы. Но сейчас здесь было тепло, сытно и пахло шоколадными конфетами.

— Валька, ну чего ты опять замер, как изваяние? — Шура ласково щелкнул меня по носу. — На, держи, капитан своей экспедиции.

Дядька протянул мне большую плитку шоколада в яркой обертке. Я бережно взял её, прижал к груди и подумал, что эту шоколадку я ни за что не съем, спрячу её на шкафу рядом со своими банками тушенки и мешком сухарей. Пусть лежит.

Каникулы закончились, и жизнь снова покатилась своим чередом. Шура пропадал на работе, Павел — в школе, бабушка хлопотала по хозяйству, а я продолжал жить сразу в двух временах. Для окружающих каждый новый день был самым обычным, для меня же он означал, что до войны осталось ещё на сутки меньше.

Снова и снова я заводил разговор о переезде к маме в Махачкалу, но безрезультатно. Родные были твёрдо уверены, что всё идёт своим чередом: Нина окончит учебный год, а там видно будет.

Зима закончилась почти незаметно.

В марте мне