Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин Страница 7

Я видел уже не общие силуэты, а как ходят лопатки под их майками, как Голубев чуть заваливает плечо на повороте, а Терентьев держит голову ровно, метрономом.

Голубев оглянулся в третий раз. В этот раз увидел не то, что прежде, а то, что Громов, которого они держали в пятнадцати метрах позади весь забег, теперь идет на них, сокращает разрыв, прибавляет на последнем круге, когда уже не должен был. Его плечо дернулось, он прибавил резче ходу, испуганно, ломая свой расчет.

Двести метров до финиша. Я достал Голубева, поравнялся с его плечом по внешней дорожке.

Он услышал меня рядом, рванул сильнее, попытался не пустить. Я прошел мимо не рывком, а накатом, на скорости, которую набрал длинным разгоном с начала круга. Голубев остался за плечом.

Впереди Терентьев. Метров десять.

Он шел сильно, ровно, по-чемпионски, и оглянулся теперь сам, увидел, что я обхожу Голубева и иду на него.

Тогда он пошел в свой финишный рывок, мощный, длинный, поставленный, тот, которым берут на последней прямой.

Сто метров. Последняя прямая дорожка. Прожектора в лицо, финишная черта впереди под светом, судьи у линии.

Я ответил Терентьеву рывком, уже не ровным накатом, а взрывным финишем, тем самым, которого у меня год назад не было и который я поставил зимой ударным методом и силовой.

Ноги выбросили тело вперед резче, шаг удлинился и участился разом, я пошел на Терентьева по внешней.

Он услышал, прибавил еще, выдал все, что у него осталось. Мы шли по последней прямой плечо в плечо, двое бегунов под прожекторами.

Гаревая крошка летела из-под ног, пар рвется изо рта клочьями в морозный свет, финишная черта несется навстречу.

Пятьдесят метров. Я держался вровень с Терентьевым, плечо в плечо, ни он, ни я не уступали.

Тридцать метров. Я почувствовал, как у Терентьева кончается рывок, его шаг чуть просел. Финиш у него мощный, но короткий, он выложил его раньше, а у меня накат был длинный. Я разгонялся с начала круга и финишный рывок добавил поверх разгона.

Двадцать метров. Я вырвался вперед, на полшага, на шаг.

Десять метров. Терентьев тянулся достать меня, но его рывок уже иссяк, а мой нет.

Финишная черта.

Я пересек ее первым, на корпус впереди Терентьева.

Пробежал по инерции еще метров двадцать, гася ход, потом перешел на шаг и согнулся. Руки на коленях, дыхание рвется через горло клубами пара, сердце колотится в горле, бок справа стреляет от предельной нагрузки.

Терентьев рядом тоже согнулся, отдуваясь. Голубев пришел третьим из нас, встал дальше, остановился, уперся руками в колени.

Судья стоял у финиша с секундомером, он смотрел на цифры, потом на меня и опять на цифры.

Я отдышался и выпрямился. Подошел Терентьев, весь мокрый, красный, тяжело дыша. Подал руку.

— Ты обошел меня в беге, — сказал он, отдуваясь. — На финише. Меня, на финише, на последней прямой. — Он покачал головой, не веря в то что случилось. — Год назад вы все мне в беге уступили. Голубев мне говорил, что бег у тебя слабый, прошлогодний, мы тебя обойдем. А ты нас на последнем круге достал. Откуда у тебя такой финиш? У тебя же не было.

— За зиму поставил.

— За зиму так финиш не ставят. — Терентьев невесело усмехнулся. — Шпагу за год с нижней трети поднял, финиш за зиму поставил. Ты не человек, Громов. — Он отпустил руку. — Я тебя в фехтовании не достал, в воде не догнал, в конкуре запоролся. И в беге, в моем виде где я всегда сильный, ты меня на финише сделал. Все пять. Все пять дисциплин забрал. — Он выпрямился и посмотрел на меня прямо. — Ты выиграл первенство. Поздравляю.

Голубев подошел тоже, подал руку и сказал:

— Я тебя весь забег держал в пятнадцати метрах, ждал твоего развала на слабом беге. А ты его берег. Ты нарочно шел ровно, не прибавлял, пока мы тебя за прошлогоднего посчитали. — Он мотнул головой. — Купил ты нас. Обоих. На последнем круге раскрылся. Как же так, Громов?

— Бывает, — сказал я.

Голубев усмехнулся.

— Ну, с мастером поздравляю. Заслужил, честно.

Никитин подошел, когда я отдышался. Он смотрел весь забег от старта до финиша, не сходя с бровки.

Открыл папку, заглянул в протокол, который ему уже передали с подсчетом суммы пяти видов.

— Первое место по сумме, — сказал он ровно. — Золото первенства РСФСР среди юниоров. Сумма очков выше норматива мастера спорта СССР. — Он закрыл папку. — Мастера ты выполнил. Первая ступень взята.

Он помолчал, глядя на меня поверх очков, в свете прожекторов, в морозном паре, висящем над стадионом.

На пьедестале, через час, на церемонии в фойе комплекса, мне вручили грамоту республиканского комитета, с гербом РСФСР, золотую медаль первенства России на ленте и кубок чемпиона. Терентьев встал на вторую ступень, Голубев на третью.

Зал хлопал ровно и честно. Главный судья, оглашая итог, добавил после моей фамилии:

— Громов Алексей, Пензенская область. Сумма очков по таблице ЕВСК выше норматива мастера спорта СССР. По результатам первенства РСФСР включается в состав сборной Российской Федерации для участия в первенстве Советского Союза среди юниоров.

Сборная России. Первенство Союза. Вторая ступень той лестницы, которую Никитин расчертил мне осенью на тетрадном листе, взята вместе с первой.

Никитин стоял в зале, не аплодируя, прямой, с папкой под мышкой, с подколотым пустым рукавом. Когда я сошел с пьедестала с медалью на груди и кубком в руках, он коротко кивнул одним движением головы, как кивал всегда, и сказал негромко, чтобы слышал только я:

— Мастер спорта. Сборная России. Дальше Союз, потом сборная страны и Монреаль. — Он посмотрел на меня. — Лестницу помнишь? Иди по ней дальше. Сегодня ты поднялся на ступеньку выше.

В Пензу мы вернулись утренним поездом, на исходе февраля. На вокзале Пенза-I было все так же сыро и серо, февраль доживал последние дни, под ногами на перроне таял ноздреватый снег.

Никитин пересчитал команду, раздал документы, отпустил. Дягилев с двумя младшими разошлись, я понес чемодан к автобусу на Кирова. Золотая медаль первенства России лежала в портфеле, в коробочке, рядом с кубком, завернутым в полотенце, кубок не влез в чемодан, я вез его на руках всю дорогу от Горького.

В общежитии на Кирова Архипов был в комнате, сидел за