Отморозок 12 - Андрей Владимирович Поповский Страница 5

— Оба руки вперед. Быстро. Дернетесь, сразу раскинете мозгами прямо в салоне.

* * *

Иван лежал на нижней шконке и молча смотрел в потолок камеры. На пятый день после драки сильные головные боли уже почти прошли. Дышать полной грудью все еще не получалось. Стоило сделать вдох поглубже, как внизу под ребрами вспыхивала тупая боль. Левый глаз уже почти открылся. Опухоль спала. Правда видел он этим глазом мутно, словно через старое затертое стекло. Ссадины на лице стянуло твердой коркой. Разбитая губа затянулась, но разговаривать было больно, и тонкая корочка могла лопнуть в любой момент, поэтому Иван преимущественно молчал.

В медчасти равнодушная женщина-врач наскоро осмотрела повреждения, полученные в драке, и сказала, что ничего ужасного нет: небольшое сотрясение, ссадины, гематомы и ушиб ребер. В тюремный лазарет Ивана с таким диагнозом переводить не стали и перекинули в новую камеру. К Ивану там отнеслись со всем уважением, предоставив шконку внизу и не беспокоя авторитетного арестанта. Слухи о драке в пресс-хате и о том, что Иван работает на воле с авторитетными людьми дошли и сюда.

Иван не обольщался насчет произошедшего. С ним только начали работать, и все самое неприятное только впереди. Ему дали свидание с женой специально, чтобы она смогла увидеть результат воздействия. Значит, основное давление сейчас направлено даже не на него, а на жену.

Для тех, кто его определил сюда, он был только инструментом давления на Вахо и сам по себе ценности не представляет. Теперь решили давить и на Вику, а значит — она тоже включилась в игру. Вика журналист, и как-то своей деятельностью наступила на хвост заказчику его посадки. Вот ее и осадили, показав избитого мужа.

С большой вероятностью никто его убивать и калечить не собирался. Вся комбинация с переводом в пресс-хату и избиением была подстроена. Если бы он сам не начал драку то, возможно, все прошло бы даже мягче. Заказчикам нужны были только видимые следы избиения. Но Иван не жалел о решении дать бой. Наоборот повторись все он поступил бы так же.

А вот мысль о Вике его сильно беспокоила. Иван хорошо знал характер жены. Считать, что она отойдет в сторону и будет спокойно ждать, пока все само собой разрешится, было бы наивно.

Иван стиснул зубы! Суки! Они взялись за его семью! Надо было давно вывезти Вику и Настю за границу, как предлагал Юра, но Иван тогда не воспринял предупреждение всерьез, да и Вику убедить уехать было почти невозможно. Теперь ему бы только выбраться, и он первым делом вывезет семью, не слушая никаких возражений жены. В начавшейся вокруг Вахо игре, никто не будет соблюдать никаких правил.

Легко сказать выбраться. А как? Интересно, узнал ли Юра о том, что он в тюрьме. Скорей всего да, но возможности Юры в этом деле стремятся к нулю. Здесь работают только возможности системы. Надежда только на Вахо, который не оставит своего человека.

Лязгнул отпираемый дверной замок. Разговоры в камере мгновенно стихли и все головы повернулись в сторону входа. В открывшейся двери появилась знакомая Ивану морда рябого конвоира. За его спиной маячил еще один, незнакомый надзиратель.

— Карабанов, на выход с вещами. — бросил рябой.

Фраза была обычной. Из камеры часто кого-то уводили. «С вещами» означало, что из этой камеры человек уходит с концами. Может в другую камеру. Может на этап. В очень редких случаях — на волю. В случае с Иваном, эти слова могли иметь еще одно очень неприятное значение.

«Блин! Неужели все сейчас пойдет по второму кругу. Тело сейчас не готово достойно выдержать новый бой. Но кто бы об этом спрашивал» — эти мысли пронеслись у Ивана в голове, пока он медленно вставал и вытаскивал сумку со своими скромными пожитками из-под шконки.

— Быстрей давай, — поторопил рябой. — Не на прием к президенту собираешься.

Иван вытащил из тумбочки алюминиевую кружку, ложку и книгу и кинул все в сумку. Пошел к выходу. Сокамерники провожали его взглядами: кто сочувственными, кто равнодушными, а кто и радостными, прикидывая, кому достанется освободившаяся «козырная» шконка.

Иван не успел ни с кем сблизиться в этой камере, но все же, перед тем как выйти, развернулся и сказал.

— Бывайте!

Ему вслед понеслось многоголосое.

— Держись, Ваня.

— Бывай.

— Душевно братуха.

Когда Иван оказался на продоле и дверь в камеру закрылась, его поставили лицом к стене, и быстро обыскав, надели на руки наручники. Это было необычно. Для перевода внутри изолятора обычно наручники не требовались. Эта мера применялась, когда заключенного собирались куда-то везти.

— Куда меня? — спросил Иван, когда его повели по коридору.

— Увидишь — коротко бросил рябой не расположенный к беседам.

Иван шел медленно, стараясь не прихрамывать и не показывать конвоирам своей слабости. В заведениях, подобных этому, слабость — это не повод для облегчения или поблажки, а демонстрация того, что с тобой легче справиться и ты уже надломлен. Сломленный человек — это гораздо хуже, чем избитый, еле бредущий, но непокоренный.

Лестница, длинный переход и снова лестница. Решетки и двери открывались и захлопывались за спиной. В голове снова стала волнами пульсировать боль. В глазах заплясали прозрачные мушки, но Иван упрямо шел, не подавая вида. Из-за дверей камер, мимо которых его вели, доносились разговоры, крики. Кто-то даже попытался его о чем-то спросить. Иван не ответил, он просто шел, считая шаги.

Его завели в тесный бокс без окон и закрыли дверь. Иван подошел к стене, положил сумку на бетонный пол и сел на нее, прислонившись спиной к шершавой стене. В голове мелькали варианты. Куда его? В другой изолятор? Зачем?

Может на допрос в другое учреждение, но почему с вещами? На этап? Так следствие еще толком не началось, какой может быть этап. Непонятно.

Иван закрыл глаза и пред ним возникла картина. Настя сидит за своим детским столиком и, высунув от усердия язык, рисует каракули в альбоме. Вика стоит рядом и, улыбаясь, поправляет ручку дочери, чтобы у той вышло что-то осмысленное.

Дверь открылась. Иван вскинулся. Забывшись, он совсем потерял счет времени.

— Вставай. На выход.

Иван встал и пошел. Его вывели в закрытый двор. Холодный воздух ударил в лицо. Иван невольно втянул его всей