Лесной посох - Владимир Пайлодзе Страница 30

Ну вот и отлично, диспозиция зафиксирована, распробовали лесные мужики мой самый любимый командирский напиток. Страх окончательно уступил место абсолютному доверию.

Чтобы окончательно закрепить этот тотальный кулинарный и культурный шок, я запустил руку в рюкзак, достал из сетки и протянул притихшим Чаяне и Тихомиру по крупному спелому банану и ярко-рыжей, пахнущей новогодним солнцем мандаринке.

— А это, ребята, заморские сладкие фрукты из очень дальних теплых стран. Их нужно аккуратно пальцами очистить от толстой кожуры, вот так, а внутреннюю мякоть можно смело есть. Давайте, пробуйте, это вкусно и полезно.

Вся взрослая, бородатая часть древлянского синклита с нескрываемым, чистым и голодным вожделением уставилась на то, как их молодежь лихо расправляется с невиданными кожурками и с громким, аппетитным чавканьем уплетает сочные заморские плоды.

Я поймал красноречивый, понимающий взгляд Дока, который с теплой, очень доброй улыбкой наблюдал за этой мирной картиной, и коротко кивнул ему. Серега тут же безошибочно уловил мой тактический намек.

— Князь, — со всем возможным уважением в голосе обратился ко мне Док, мастерски подыгрывая нашей общей легенде о Лесном Хозяине. — С твоего высокого дозволения и барской милости... Можно ли нам угостить этими чудесными заморскими фруктами и наших уважаемых, честных хозяев у костра? Чтобы разделили радость с молодежью?

— Можно, Сережа, угощай, от меня не убудет, — великодушно, лениво разрешил я, вальяжно откидываясь на плотную брезентовую спинку своего походного стула.

К моему великому сожалению, спелых бананов в моем рейдовом рюкзаке оказалось всего несколько штук, на всю ораву не разгуляешься. Поэтому Док проявил чисто хирургическую смекалку — достал свой острый складной нож и аккуратно нарезал фрукты ровными, круглыми дольками прямо на широкое пластиковое блюдо.

А вот ярко-рыжих мандаринов у нас в интендантском мешке имелся вполне приличный, плотный лагерный запас, так что ароматных, брызжущих цитрусовым соком долек с лихвой хватило на всю честную компанию. Лесные мужики брали угощение с тарелки двумя пальцами, бережно, словно драгоценные камни, и зажмуривались от непривычной сладости.

Пока древляне с чистым, детским восторгом доедали невиданное заморское угощение, над речным плесом стремительно сгустились плотные вечерние сумерки. Воздух посвежел, а вековой бор вокруг нашей поляны мгновенно налился черными и непроницаемыми тенями.

Пришло время для финального аккорда.

Я неторопливо поднялся со своего удобного брезентового стула, подошел к нашему портативному аккумуляторному блоку, установленному прямо на поваленный ствол вековой ели у кострища, и уверенно щелкнул тумблером.

Окружающее пространство беззвучно, осязаемо взорвалось. Нашу стоянку, гладь хрустальной реки и раскидистые кроны плакучих ив над головами в ту же микросекунду залил мощный, ровный, ослепительно-белый и безжалостный электрический свет светодиодного прожектора на штативе. Старый, потрескивающий костер на этом ярком фоне сразу поблек, съежился и затерялся, став ненужным.

Аборигены в очередной раз за этот сумасшедший день замерли в глубоком, парализующем, потрясенном ступоре. Дикие утки с хлопаньем крыльев поднялись из прибрежных камышей. Охотники и старейшины дикими, немигающими глазами смотрели то на диковинный светящийся куб, извергающий день посреди ночи без огня и дыма, то на мой камуфлированный силуэт.

По их испуганным, преданным и благоговейным взглядам я окончательно понял: в их сознании меня только что официально и единогласно причислили к лику высших святых. Или начали искренне, со страхом боготворить.

Док бесшумно, как тень, подошел со спины и тихонечко, едва шевеля губами под своей отросшей седой бородой, прошептал мне прямо в правое ухо:

— Ну... здравствуй, Боженька. Вот, Князь, сколько лет тебя по разным гарнизонам и войнам знаю, а всегда в глубине души был железно уверен, что это именно ты.

— Док, завязывай с хохмами, не смешно, — так же тихо, сквозь зубы огрызнулся я, не меняя невозмутимого выражения лица под козырьком.

— Так я тебе, Командир, сейчас и не шучу ни разу, — хмыкнул Серега, едва заметно косясь на застывших в партере древлян. — Для этих лесных бедолаг из десятого века ты теперь либо величайший белый колдун, повелевающий дневным светом, либо сошедший с небес Перун. Третьего им просто не дано. Физику-то твердого тела они в своих полуземлянках точно не учили.

— Значит, будем жестко ловить тактический момент и на всю катушку пользоваться ситуацией, пока этот статус играет нам на руку, — отрезал я, размеренным шагом возвращаясь на свое законное командирское место.

Местных славян мы пока сознательно не трогали, вопросов не задавали — я намеренно дал им время прийти в себя и молча, в тишине переварить всё, что здесь только что произошло на их глазах. В нашем деле важно было дождаться, пока первый парализующий, животный страх перед чудом уступит место обычному человеческому любопытству и прагматизму. Скорости тут добавлять не стоило.

Я удобно, вальяжно устроился в своем глубоком брезентовом кресле прямо под лучами мощных светодиодных ламп и с легкой, хищной усмешкой наблюдал за этим историческим представлением двух миров.

Первым, как я и ожидал по опыту, не выдержал самый молодой и неиспорченный догмами. Ко мне на цыпочках, пугливо озираясь на старейшин, аккуратно подкрался Тихомир. Робко, одними глазами спросив у меня командирского разрешения подойти поближе, паренек завороженно, вытянув шею, уставился на матовый светящийся прожектор.

Превозмогая внутреннюю дрожь, он осторожно, сантиметр за сантиметром подносил к защитному стеклу свои чумазые ладошки, ловя невидимое, мягкое тепло диодов, подставлял лицо яркому, слепящему лучу. При этом малец довольно, хвастливо и гордо поглядывал на взрослых матерых охотников, которые пока откровенно боялись даже шевелиться на своих походных ящиках.

К нашему общему счастью, в этом мире всё когда-нибудь заканчивается — и человеческая нерешительность перед лицом неизведанного в том числе.

Спустя десять минут, видя, что «небесный чистый огонь» не испепеляет на месте дерзкого мальчишку и не превращает его в пепел, к лампам на штативе потихоньку, гуськом стянулись и остальные древляне. Они аккуратно, кончиками огрубевших пальцев трогали холодный пластиковый корпус, с благоговением разглядывали диковинные гибкие провода, уходящие к аккумуляторному блоку.

Вскоре первая бурная волна любопытства угасла, воздух очистился от мистики, и всё их внимание снова плотно, монолитно переключилось на мою фигуру.

Я сидел во главе алюминиевого стола, уверенно, по-княжески сжимая в левой руке массивный деревянный посох с глубокими узорами. Справа и слева прямо за моей спиной, словно два незыблемых, вросших в землю гранитных монолита, замерли Мех и Док, спокойно, весомо положив широкие ладони на тактические ремни