Тайное остриё рапиры - Александр Васильевич Чернобровкин Страница 3

— Забирай коня, — хрипловато, будто передавили горло, молвил он.

Я отвязал своего нового Буцефала, повел на поводу к галере. Там переоденусь в кожаные штаны и сапоги, надену портупею с саблей, привяжу к седлу сзади кожаный баул с одеждой, обувью и доспехами, слева сагайдак с луком и колчаном и справа впереди заряженную винтовку в чехле и патронташ и отправлюсь в дорогу. Сейчас все пути ведут в Париж — столицу самого крупного западноевропейского государства. Если память не изменяет мне, от Лиона до Парижа немногим меньше пятисот километров. Это дней десять пути, если не тащиться вместе с купеческими караванами.

3

Путешествовать летом по Франции — одно удовольствие. Как меня заверили, сейчас на дорогах не очень опасно. Бандиты, конечно, есть — куда без них⁈ — но не так много, как раньше. Дороги патрулируют конные разъезды из городских гарнизонов. В первый день я скакал не по графику, а, начиная со второго, выезжал на рассвете и двигался переменным аллюром. В сиесту отдыхал пару часов на лесных полянах. Пока я спал, спутанная лошадь паслась. После чего скакал до вечера. Ночевал на постоялых дворах, предварительно осмотрев ноги коня и проследив, чтобы ему дали хорошую порцию овса и немного сена, чтобы не скучал в темноте. На четвертый день мы с Буцефалом втянулись в режим и, если местность была не гористая, одолевали более шестидесяти километров.

Париж я увидел издали. Вместо Эйфелевой башни ориентирами сейчас служат высоченные колокольни. С холма показалось, что город вот он, рядышком, но пришлось скакать еще часа три. До предместья, расположенного на левом берегу Сены у юго-западной окраины Парижа, я добрался перед самым заходом солнца на девятый день.

— Что это за район? — спросил я пожилого шорника, который все еще работал, сидя на низенькой трехногой табуреточке возле входа в мастерскую.

Он посмотрел на меня снизу вверх с видом жителя столицы, решавшего, наверное, достоин ли его ответа этот провинциал, и как бы нехотя молвил, кивнув на башню церкви аббатства, высокую, прямоугольную, остроконечную:

— Сен-Жермен де Пре (Святой Герман на лугах).

Видимо, это будущий Сен-Жерменский квартал. Меня все еще забавляет, когда узнаю, что будущий центральный район города сейчас загородная слобода. Правда, здесь уже начали строить роскошные особняки.

Я решил не соваться с оружием в город, все еще огражденный крепостными стенами, спросил:

— Где тут можно остановиться на ночь?

Шорник кивнул в сторону городских ворот, произнес:

— «У дуба».

Я подумал, что постоялый двор находится возле этого дерева, но на улице не было ни одного. Потом заметил деревянную вывеску белого цвета над входом в трехэтажный дом с узкими высокими окнами, собранными из восьми маленьких стекол, на которой коричневыми буквами было написано «У ДУБА». Я предположил, что дуб — это хозяин заведения, похожий на бревно длиной метр шестьдесят, вырезанное из нижней части в полтора обхвата. При этом маленькая вытянутая голова на короткой, почти незаметной шее напоминала большой желудь, а короткие руки и ноги — несрезанные сучья. Двигался он враскачку, словно бревно само собой перекантовывалось. Сходство усиливал темно-коричневый кожаный фартук, похожий на древесную кору, надетый поверх довольно свежей белой рубахи из ткани среднего ценового диапазона. Раз уж за ним так ухаживают, значит, и помещения должны быть вылизанными.

Он вышел мне навстречу через распахнутые ворота из узкого двора, из которого выезжала пустая телега, и, придерживая правую створку, спросил:

— Шевалье желает остановиться у меня? — и, словно не сомневался, что так оно и есть, перечислил монотонно: — Пять су за ночь. С питанием вечером и утром — восемь. Два за коня. Помыться в бадье с горячей водой — три денье, с мылом — еще один. Постирать одежду — по два денье за вещь, — а когда телега миновала, пригласил: — Заезжайте. Сейчас пришлю сына, чтобы расседлал коня и отвел в конюшню.

Я принял приглашение, на ходу уведомив:

— Пусть приготовят бадью, мыло и ужин и потом заберут одежду в стирку.

— Сейчас все будет сделано, — заверил он и представился: — Меня зовут Жак Рабью. А шевалье?

— Александр фон Гофман, — ответил я, спрыгнув с лошади.

Привык к этой фамилии, не стал менять. Только добавил «фон (из)», чтобы звучала, как дворянская.

— Шевалье германец? — поинтересовался хозяин, закрывая ворота на длинный толстый засов.

— Прадед был германцем, служил у Папы Римского, бабушка и мама римлянки. Я тоже родился и вырос там. Так что, скорее папист, чем германец, — проинформировал я.

— Главное, что католик, — перекрестившись, молвил он и крикнул: — Жан, возьми коня у шевалье!

Сын лет тринадцати пошел в маму — длинную и тощую даму с тонкими черными усиками под длинным загнутым носом, одетую в белый чепец с оборками и длинное бордовое платье с выпущенным наружу чистым белым воротником нижней рубахи. На ней, как и на муже и сыне, коричневый кожаный фартук. Она тоже выглянула во двор, чтобы посмотреть на нового постояльца.

— Бадья с мылом, ужин и стирка, — перечислил ей муж, а мне сказал: — Пойдемте, шевалье, покажу вашу комнату. Жан принесет ваши вещи.

Прихватив только баул с одеждой, я поднялся с ним на второй этаж по крутой деревянной скрипучей лестнице. Не ошибся в своем логическом выводе. Светлая комната с узким высоким окном на втором этаже была, действительно, чистая. Кроме широкой кровати с перьевой подушкой, матрацем с простыней и толстым шерстяным одеялом серого цвета, в ней были некрашеные маленький столик, обычная табуретка и вторая с дыркой в центре, под которой стояла высокая и широкогорлая глиняная ночная посудина, на треть заполненная водой. Закинув баул под кровать, я завалился на нее, чтобы отдохнуть после изнурительной многодневной скачки. Даже молодое тело устает.

Почти задремал, когда услышал властный голос хозяйки постоялого двора, которую зовут Мари:

— Шевалье, идите мыться! Бадья готова во дворе!

Я достал из баула комплект чистой одежды и ту, что была грязной, спустился во двор. Там рядом со входом стояла невысокая дубовая бадья, стянутая железными обручами, емкостью литров на сто. Молодая пухлая служанка с лицом, побитым оспинами, доливала в нее из большого кувшина горячую, парящую воду и делала вид, что не смотрит на меня, раздевающегося. Положив чистую одежду на ближний конец лавки, стоявшей у стены, а грязную — на дальний, я