Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе Страница 29

Прошу Вашего Сиятельства о немедленной ревизии деятельности князя Липартиани и о пресечении его пагубных экспериментов.

С совершенным почтением,

Князь Георгий Орбелиани,

Директор Казённого театра Карл фон дер Вейде"

Орбелиани закончил, отложил перо, вытер пальцы платком.

— Отлично, — тихо сказал он. — Нарочный выедет завтра утром. Через десять дней будет в Петербурге.

Фон дер Вейде нервно кивнул.

— А если не поможет?

Орбелиани усмехнулся.

— Поможет. Граф Адлерберг не терпит беспорядков. А то, что делает Липартиани — это беспорядок. Самый опасный. Успешный.

В тот же вечер, в другом конце города, в тесной комнате редакции газеты "Иверия" на проспекте Головинском, Илья Григорьевич Чавчавадзе сидел за столом, заваленным бумагами, и курил свою вечную папиросу.

Ему было сорок два года. Худой, с глубоко посаженными глазами и тонкими пальцами, он выглядел скорее учителем гимназии, чем человеком, который через двадцать лет станет отцом грузинской нации. Но те, кто его знал, понимали: за этой хрупкой внешностью скрывался ум, способный менять ход истории.

Перед ним лежал черновик статьи. Он перечитал её, затянулся, сплюнул в пепельницу.

— Нет, — тихо сказал он сам себе. — Не то.

Он смял лист, бросил в корзину, где уже лежала дюжина таких же смятых листов.

Взял новый. Начал писать.

"ДВА ЯЗЫКА — ОДНА ДУША"

Что произошло в минувшие недели в Тифлисе? Событие, которое ещё осмыслят историки, но которое уже сегодня изменило наш город до неузнаваемости.

Князь Сандро Липартиани, мегрельский дворянин, о котором ещё полгода назад мало кто слышал, построил театр. Не казённый, не императорский, не аристократический. Театр — для людей.

Но дело не в этом. Дело в том, КАК он это сделал.

В пятницу его "Нотр-Дам де Пари" играли для Авлабара. Для кинто, извозчиков, торговцев. Спектакль звучал на грузинском языке. И зал плакал. Не потому, что было грустно. А потому, что впервые за столетия грузинский язык прозвучал со сцены не как наречие горцев, не как язык крестьян, а как язык великой культуры. Язык, на котором можно петь о любви, о боли, о вере — так, что это понимают все.

В воскресенье тот же спектакль играли для аристократии. На русском языке. И зал снова плакал. Потому что понял: это не французская история, не грузинская, не русская. Это их история. История Кавказа.

Что сделал Липартиани? Он дал нам зеркало. И в этом зеркале мы увидели себя — не разделёнными на сословия, не разделёнными языками, а едиными в своей человечности.

Можно ли назвать это театром? Нет. Это нечто большее. Это — откровение.

А то, что Великая Княгиня Ольга Фёдоровна, супруга Наместника, пришла в Авлабар и аплодировала вместе с простым народом — это не жест покровительницы. Это жест человека, который понял: истинная власть — не в мундирах и титулах. А в способности слышать боль других.

Народ уже назвал её "Кавказской Ольгой". И это имя — не лесть. Это — признание.

Илья Чавчавадзе

Чавчавадзе закончил, отложил перо, затянулся.

— Вот так, — тихо сказал он. — Теперь пускай попробуют возразить.

Он позвал наборщика.

— Завтра на первую полосу. И чтобы никто не смел сокращать.

А через три дня "Иверия" вышла с этой статьёй. И Тифлис взорвался.

Статью перепечатывали. Её читали вслух в духанах. Её обсуждали в салонах. Её вырезали и клеили в альбомы.

А через неделю она дошла до Петербурга.

В петербургском салоне княгини Марии Васильчиковой, на Английской набережной, было полно. Горели газовые рожки, пахло духами и дорогим чаем. Дамы в шелковых платьях с пышными турнюрами шептались под звуки фортепиано, кавалеры во фраках курили в стороне.

— Вы читали "Иверию"? — взволнованно щебетала молодая графиня, прижимая веер к губам. — Там статья Чавчавадзе. О каком-то Липартиани.

— Читала, — кивнула её собеседница, дама постарше. — Это на Кавказе?

— Именно! В Тифлисе. Говорят, там какой-то мегрельский князь построил театр. И туда ходит вся знать. И чернь. Вместе!

— Вместе? — приподняла бровь собеседница. — Это невозможно.

— Но говорят, что это правда. И что супруга Наместника, Ольга Фёдоровна, плакала на спектакле. Вместе с простыми торговками.

— Боже мой, — собеседница прижала ладонь к сердцу. — Это же скандал!

— Или чудо, — раздался голос за их спиной.

Обе дамы обернулись. К ним подходил молодой офицер, адъютант военного министра графа Милютина, с умными глазами и лёгкой, едва заметной усмешкой. Серебряный аксельбант на его плече мягко блеснул в свете газа.

— Простите, что вмешиваюсь, —