Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе Страница 28

И Ольга Фёдоровна встала.

Она не аплодировала. Она просто стояла и смотрела на сцену, на актёров, на этот зал, который она создала вместе с Сандро.

И народ в зале увидел её. И встал.

Все встали. Аристократы, купцы, кинто — все встали и смотрели на неё.

Это был не реверанс. Это было признание.

Когда тяжёлые двери манежа распахнулись, выпуская ошеломлённую публику в прохладную ночь, народ не расходился.

Они стояли на улице, обсуждая увиденное, и смотрели, как карета Ольги Фёдоровны медленно отъезжает от театра.

И кто-то — может, старый духанщик с Авлабара, может, молодая торговка с Мейдана, может, офицер, который ещё вчера фыркал на цены — тихо перекрестился ей вслед.

— Богом хранимая, — прошептал он. — Кавказская Ольга...

И другие повторили за ним. Тихо, благоговейно, как молитву.

А в карете Ольга Фёдоровна сидела, глядя в окно на ночной Тифлис. Её лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который бывает у человека, увидевшего пророчество.

— Миша, — тихо сказала она. — Он сдержал слово.

Наместник кивнул.

— Сдержал.

— Теперь весь Кавказ будет молиться на нас, — она помолчала. — Или на меня.

Михаил Николаевич не ответил. Он смотрел на жену и думал о том, как далеко зашёл этот безумный мегрельский князь. Как он не просто построил театр. Он построил новую реальность, в которой сословия смешались, в которой народ поёт свою душу, в котором его жена становится символом.

И он не знал, радоваться ему или бояться.

А где-то в тени, у кареты, стоял человек в штатском.

Николай Карлович Волков.

Он смотрел, как народ крестится на уезжающую карету. Как шепчет: «Кавказская Ольга...» Как принимает её, как свою.

И впервые за долгие годы он почувствовал страх.

Не перед Сандро. Не перед Ольгой. А перед чем-то большим, чего он не мог понять. Перед силой, которая была сильнее жандармов, сильнее указов, сильнее власти.

Перед верой.

Он медленно развернулся и пошёл в темноту, думая о том, как остановить это. Но в глубине души он знал: уже поздно.

Миф родился. И его не убить.

Глава 14. Донесения и статьи.

Глава 14. Донесения и статьи.

Кабинет князя Орбелиани на улице Метехи пах старым деревом, дорогим табаком и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает в комнатах, где годами плетут интриги.

За массивным столом из карабахского ореха сидели двое. Орбелиани — с тонкими пальцами, перебирающими листы бумаги. И фон дер Вейде — директор Казённого театра, бледный, с воспалёнными глазами, словно не спавший несколько ночей.

— Вы уверены, Карл Фридрихович? — тихо спросил Орбелиани, не поднимая глаз от бумаги.

— Абсолютно, — фон дер Вейде нервно теребил цепочку от часов. — Тархнишвили ушли. Оба. И ещё двое из кордебалета. И костюмерша. Они подписали у него контракт. Десять лет. Сто тысяч отпускных.

Орбелиани медленно отложил перо.

— Сто тысяч... — он произнёс это число так, словно пробовал его на вкус. — У этого мегрела есть такие деньги?

— У него есть покровительство Великой Княгини, — горько усмехнулся фон дер Вейде. — Она дала ему ткани, портных из имперских мастерских. А что ещё она ему дала — я не знаю. Но деньги у него есть.

Орбелиани встал, подошёл к окну. За стеклом, в сером тифлисском полдне, виднелись крыши старого города, купола Сиони, дальние горы.

— Карл Фридрихович, — тихо сказал он. — Вы понимаете, что происходит? Этот человек не просто построил театр. Он забирает у нас всё. Актёров. Зрителей. Деньги. А теперь — ещё и покровительство княгини.

— Я понимаю, — фон дер Вейде сглотнул. — Но что я могу сделать? Княгиня сказала: "Конкурируйте или закройте свой сарай".

— Мы не будем закрывать, — Орбелиани повернулся, и в его глазах горел тот холодный огонь, который бывает у людей, принявших решение. — Мы напишем в Петербург. В Министерство Императорского Двора. Лично графу Адлербергу.

Фон дер Вейде побледнел ещё больше.

— Но что мы напишем?

Орбелиани сел обратно за стол, взял чистый лист.

— Мы напишем правду. Но правду, которая нужна нам.

Он начал писать. Его почерк был мелким, аккуратным, с характерным наклоном вправо — почерк человека, привыкшего к канцелярской работе.

"Ваше Сиятельство, граф Александр Иванович.

С прискорбием доношу о вопиющих беспорядках, творящихся в Тифлисе по воле князя Сандро Липартиани, мегрела, получившего неоправданное покровительство Её Высочества Великой Княгини Ольги Фёдоровны.

Первое. Липартиани переманивает актёров Императорского Казённого театра, предлагая им кабальные контракты на десять лет с немыслимыми отпускными. Дирекция не может конкурировать с человеком, у которого есть неограниченные средства.

Второе. Липартиани ставит спектакли для черни. В его манеже авлабарские бандиты, извозчики и торговцы сидят вперемешку с аристократией. Это подрывает основы сословного строя.

Третье. Спектакли играются на грузинском языке. Это есть не что иное, как сепаратизм. Грузинский язык — язык горцев, а не имперской сцены. Это опасный прецедент.

Четвёртое. Липартиани закупает иностранное оборудование (генераторы, зеркала) через берлинские связи. Это вызывает обоснованные подозрения в шпионаже.

Пятое. Великая Княгиня Ольга Фёдоровна, попустительствуя всему этому, теряет авторитет в глазах имперской аристократии. В народе её уже называют "Кавказской Ольгой" —