"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост Страница 13

Он оказался толковым.

Они пошли по берегу, вдоль кромки, и Ремизов на ходу считал.

Следы выходили с пристани, от третьего причала, шли под небольшим углом к течению и упирались в тело. Дальше следов не было. Ни назад, ни в стороны — вообще ничего, только гладкая, отшлифованная позёмкой корка.

— Снег когда перестал? — спросил Ремизов.

— В третьем часу ночи, — сказал Сазонов. — Точно скажу: я в третьем часу обход кончал и как раз обрадовался, что перестал.

— А лёд когда встал?

— К полуночи уже держал. Мальчишки в полночь на нём плясали, я их гонял.

— И после трёх часов ни снега, ни ветра?

— Позёмка была. Так позёмка — она поверху метёт, она след не забивает, только гладит.

На лёд Ремизов вышел один и шёл рядом с цепочкой следов, шагах в двух от неё, ставя ноги на чистое.

Он остановился на полпути и присел.

След был хороший, чёткий: подошва с двумя рядами гвоздей, каблук стоптан снаружи. Сапог большой, рабочий, крючницкий. Он приложил ладонь — след был длиннее ладони с запасом.

Потом посмотрел вперёд и назад и померил глазом расстояние между следами.

И вот тут в первый раз что-то не сошлось, хотя он ещё не мог сказать что.

Тело лежало ничком, головой к тому берегу, руки под собой. Одет был как все на пристани: тулуп, шапка, кушак, сапоги — те самые, с двумя рядами гвоздей.

Ремизов обошёл его кругом, не приближаясь.

Снег вокруг был чистый.

Он стоял и смотрел на этот чистый снег дольше, чем следовало, потому что мысль, которая ему требовалась, никак не выговаривалась. Человек, идущий по льду и падающий, взмахивает руками. Он задевает снег локтем, коленом, шапкой. Он оставляет вокруг себя мелкий беспорядок — тот беспорядок, который потом видно даже под позёмкой.

Вокруг этого человека беспорядка не было.

Он лежал так ровно, будто его положили.

— Гринька!

— Тут я! — отозвались с берега.

— Иди сюда. По моим следам, не по тем. Черти.

Промеры они делали до полудня, и к концу на льду собралось столько зрителей, что Сазонову пришлось выставить цепь.

— Шаг, — диктовал Ремизов. — От пятки до пятки. Пиши каждый отдельно, не средний.

— Двадцать три вершка, — говорил Гринька, ползая с бечёвкой. — Двадцать два с половиной. Двадцать три. Двадцать два.

— Длина следа?

— Двенадцать вершков без четверти.

— Глубина?

Писец засопел.

— А как её мерить-то?

— Спичкой, — сказал Ремизов. — Втыкаешь до дна, отмечаешь ногтем, прикладываешь к бечёвке. И так каждый пятый след.

Он сходил на берег, взял у Сазонова ведро, развёл в нём алебастр, который со вчерашнего дня возил в управской пролётке и над которым Кулага смеялся третий день подряд, и залил два следа — один у берега, один в десяти шагах от тела.

Артель смотрела на это молча и очень внимательно.

— Ваше высокородие, — не выдержал наконец кто-то из крючников. — А это к чему?

— Чтобы след остался, когда льда не будет.

— Так лёд до весны простоит.

— Лёд простоит, — согласился Ремизов. — А следа к вечеру не будет. Позёмка сгладит.

Крючник подумал.

— И что вы с ним делать станете, со следом-то?

— Приложу к сапогу.

— К чьему?

— К тому, который найду.

По льду прошёл шорох — сорок человек одновременно переступили с ноги на ногу и посмотрели вниз, на собственные сапоги.

Ремизов это заметил и запомнил.

Артель собралась на пристани вся, человек сорок, и стояла молча — крючники, весовщики, двое конторских в пальто.

— Кузьма, — сказал староста. — Кузьма Тихий это.

Старосту звали Егор Лапоть, он был огромный, с рыжей бородой, и говорил медленно, будто каждое слово поднимал с земли.

— Фамилия?

— Так Тихий и фамилия. Им когда записывают, они фамилию по нраву берут. — Лапоть помолчал. — Он же омутник, ваше высокородие.

Ремизов не сразу понял.

— Кто?

— Омутник, — повторил староста. — Речная чудь, второй разряд. У нас их на пристани трое было. Теперь двое.

Гринька рядом ахнул.

— Он что же... — Ремизов оглянулся на лёд. — Он не человек?

— Да какой человек, — сказал Лапоть с неожиданной мягкостью. — Кузьма при пристани двадцать два года. Он мешки таскал наравне со всеми, а зимой рыбу артели ловил. И детишек он у нас трёх вытащил за эти годы, а взрослых я и не считал. У них это, ваше высокородие, само собой выходит: как кто в воду — он уже там.

— Двадцать два года, — сказал Ремизов.

— Двадцать два. — Староста повернулся к своим и сказал громко: — Шапки сняли.

Сорок человек сняли шапки.

Контора пристани стояла на сваях, топилась жарко, и в ней пахло дёгтем, чернилами и мокрым сукном.

— Балахнин, Аверьян Кузьмич, — представился человек у стола, поднимаясь и подавая руку. — Подрядчик по казённой поставке. Ужасное дело, ужасное. Я велел артели выдать на похороны из своих.

Ему было лет сорок пять, он был опрятен, сухощав, и на нём одном во всей конторе было чистое.

— Много ли выдали?

— Двадцать рублей.

— Щедро, — сказал Ремизов. — Убыток артели по закону считают в восемьдесят.

Балахнин чуть улыбнулся.

— Я не по закону считал, ваше высокородие. Я по совести. Кузьма при мне четыре года ходил.

— Что он делал?

— То же, что все. Крючил, таскал. — Подрядчик пожал плечами. — Ну и по воде, конечно. Уронят чего с причала — он достаёт. У нас за навигацию сколько всего в реку падает, вы не поверите: и мешки, и полосы, и якорные скобы. Раньше нанимали ныряльщиков из Заречья, по рублю за спуск. А тут свой.

— Часто доставал?

— Постоянно.

— В последний месяц?

Балахнин задумался — коротко, ровно на одно мгновение дольше, чем нужно.

— Не припомню, — сказал он. — Навигация кончилась, что там доставать.

Егор Лапоть, стоявший у двери, шевельнулся.

— Так он же в позапрошлую субботу полосы поднял, — сказал староста.

В конторе стало тихо.

— Какие полосы? — спросил Ремизов.

— Железные, казённые, на верфь которые. Мешок целый. — Лапоть поскрёб бороду. — Кузьма их со дна